Разговорчики в строю № 3. Лучшее за 5 лет.
Шрифт:
Несколько человек уже в госпитале, и над ними уже проводят свои медицинские опыты дотошные доктора. Скольким туда ещё предстоит отправиться?
До Чернобыльской аварии ещё четыре месяца. Страна пока не слышала и не примеряла на себя эту новую беду. А мы все уверены: о том, что сейчас происходит, никто и никогда не узнает.
Да мы и не в обиде, такая наша работа. Вот только на душе погано. Это больше похоже на ожидание казни. Звучит фамилия, и физическое тело безропотно следует за своей дозой. Какой она будет на этот раз? Такая большая страна, а помощи ждать не от кого. Какой-такой дядя приедет тебе собирать радиоактивные воду и масло по трюмам, а кто полезет в реакторный отсек изображать гуся на радиоактивном пруду?
Дозы, полученные экипажем, старательно фиксируются в специальный журнал береговым матросом узбеком. 0,03…. 0,03… 0,03… Дозиметры закрытого типа, чтобы не пугать народ. И никто их, конечно, не проверяет. 0,03… 0,03… 0,03…. Вчера уронил свой дозиметр в трюм четвёртого отсека (турбинного), там он пролежал сутки. Сегодня матросы выудили его оттуда и передали мне. При выходе с пирса сдаю его узбеку на КДП. Утром читаю в журнале напротив своей фамилии 0,03. Зачем смеяться над сыном степи? Он все равно других цифр не знает.
Наш – второй экипаж на лодке после аварии. Первый облучили за неделю после аварии, фиксировали дозы по-правдушному. А когда опомнились, было поздно, пора менять облучённых, все мыслимые дозы выбраны документально. Где ж экипажей-то напастись? Вот и пошло: 0,03… 0,03… 0,03… Обиды на первый экипаж мы не держим. Они 10 месяцев гоняли американцев в Индийском океане, изображая присутствие целой дивизии подводных лодок. Все были представлены к орденам и медалям, командир к «Герою», и вот – авария ГЭУ [55] дома у пирса…
55
ГЭУ – главная энергетическая установка.
Как известно, в авариях героев не бывает, бывают только виновники. С дозволения высшего руководства – пострадавшие.
– Дуплоноженко, вы что пьяны?!
– Ты гля, и от матроса тоже несёт? – «ватник в погонах» изобразил озабоченное лицо.
– Никак нет, тащ! Мы не пьяны, мы запротектированы.
– Я вам покажу запротектированы! Вы, что на дискотеку, собрались? Таблетки надо жрать, а не спирт!
Пить спирт перед облучением – не наше изобретение. Человек состоит из воды, на эту воду и воздействует радиационное излучение, расщепляя её. А если воду в организме хорошо разбодяжить спиртом, то и последствия бывают иногда просто фантастическими по своей безобидности.
Андрюха Гайдуков во время Чажменской аварии просидел за столом в ЦП [56] двое суток с трёхлитровый банкой в обнимку, исполняя роль радиоактивного заложника-сторожа. Его анализы потом ещё долго удивляли врачей своей детской невинностью.
Таблетки играли только психологическую роль, но с психикой у нас все было в порядке. Напоминали они по вкусу парафин, а кому хочется жевать свечки? И размерчик у них был чуть меньше хоккейной шайбы.
– Ещё раз напоминаю, постоянно поддерживайте связь!
56
ЦП – центральный пост подводной лодки.
– Ясно…
– Все, вперёд…
Дуплоноженко вместе с матросом спускаются в аварийный реакторный отсек. Бодро докладывают о своём прибытии на место работ, методом мычания через маску в «Каштан». [57]
«Ватники» запускают секундомер.
Дуплоноженко разворачивает матроса к выходу:
– Живи, паренёк…
В динамике испуганные крики «ватников в погонах»:
– Дуплоноженко, назад!
– Ты что, напился, гад?!
– Под суд пойдёшь, вылазь оттудова быстра, сволочь!
57
«Каштан» – переговорное устройство.
В ночной тишине над пирсом звучит спокойный Санин голос, уже не искажённый маской:
– Я буду здесь столько, сколько мне потребуется. Я его закрою… Всё, конец связи.
Кто его мог заменить сейчас? «Ватники»? Таких лодок всего три, следовательно, есть только три человека, которым положено знать в совершенстве устройство этих механизмов. Остальные или не знают, или уже забыли. Один из тех, «которому положено», зелёный лейтенант из училища, другой уже на больничной койке…
Саня последний. На всей планете Земля последний.
Он знал: если не закрыть этот хренов клапан, в отсек будут продолжать спускать новых людей, другие переломанные судьбы, свои судьбы и судьбы их близких… Судьбы детей и детей их детей… Что ожидает людей, живущих в этом краю, тех, кто будет жить здесь через 50 или 100 лет? Все об этом сейчас думают, только вслух не говорят.
Сколько времени прошло? Где секундомер?
– Подать гидравлику на открытие 34 клапана.
– Закрытие?
– Открытие! Открытие, я сказал!
Всё.
– Записать в вахтенный журнал: поставлен 34 клапан на верхнее уплотнение, течь теплоносителя первого контура прекращена. Я выхожу.
Хорошо, что об этом никто и никогда не узнает. Очень не хочется, чтобы далёкие от темы люди через 20 лет смеялись над тобой, Саня, или над тем, что от тебя осталось.
– А зачем ты туда полез? Тебе что, больше всех надо? Ну и что ты за это получил? Сколько миллионов долларов? Вот в США меньше чем за пять миллионов никто бы и не полез в ваш долбаный реакторный отсек. Ведь можно было сказать всей стране:
– Хотите в 30-40 лет умирать пачками, хотите рождаться уродами? Тогда бабки на стол! А нет, тогда попробуйте найти мне замену сейчас!
Да, хорошо, что об этом никто и никогда не узнает, Саня… Пусть они подавятся своими «Пепси»…
Саню отмывали несколько часов в холодной воде со стиральным порошком СФ–3.
Состригли все волосы, брови и ресницы. С нами частенько проделывали такие процедуры, мы все ходили как Фантомасы. Но Шуру отмывали особенно тщательно. А он потихоньку продолжал лакать спирт. Дозиметрические приборы зашкаливало от одного его выдоха, Шура ржал и опять требовал спирта.
– Ты чо делаешь, Саня?
– Лёша, я больше никогда не протрезвею. Не надо мне этого.
Он пил ещё несколько месяцев. За это время ему успели влупить все возможные взыскания и выгнать с флота.
Убили его бомжи в посёлке Дунай Приморского края, где он жил несколько недель после увольнения.
Вот и конец всей этой истории.
Прости нас, Саня, прости, и спасибо тебе.
Пусть хоть эти строки станут тебе и бугорком и обелиском на этой земле, раз других не осталось…