Чтение онлайн

Раневская играла Люси сильной женщиной, человеком несломленным, хотя и не могущим понять, что же с ней произошло, что разладилось в налаженном механизме жизни.

В пятидесятилетнем супружестве Люси и Барта Куперов все определяла любовь. Ею и сильна Люси-Раневская. Для любимого человека она способна на все. Но на что, собственно, если тебе семьдесят лет? Если ты полностью зависишь от детей и даже на поездку к заболевшему мужу у тебя нет ни копейки?

И Раневская убеждает, что для любимого можно много сделать в любых обстоятельствах. Раневская пронизывает любовью к мужу всю сценическую жизнь Люси. Она скрывает от него свои горести, тоску. Ни на что не жалуясь, при последнем их свидании ведет себя так, как будто и это расставание временное, будто верит, что скорая встреча придет, и тщательно скрывает, что завтра она будет уже не в доме сына, а в богадельне.

Жизнь прожита, но «все пятьдесят лет, каждую минуту», Люси была счастлива, она любила, и это чувство никто не в силах отнять у нее.

Такой заставила меня Раневская увидеть свою героиню, ставшей фигурой значительной, сломавшей рамки камерной, частной истории, рассказанной в пьесе. Увидеть, когда работа над спектаклем только началась.

— Меня пригласила на свой день рождения Светлана, жена Майорова, ну, вы знаете: они живут надо мной, — рассказывала Ф. Г. — Публика — вроде бы все знают друг друга, а встречаются редко: Бондарчук, Ларионова с Рыбниковым, конечно чета Котовых, ну и так далее. И разговор не клеится. А стол! Ломится от закусок — одних салатов Светлана наготовила больше десятка. Пока рассказывала, с чем каждый из них, и гости наполняли свои тарелки, скованность не чувствовалась. А сказать первый тост никто не решается — за столом молчание.

— Друзья, предлагаю наполнить рюмки! — попросил хозяин.

Я налила себе боржому. И тут Бондарчук — он сидел напротив — посмотрел тяжелым взглядом на мой боржом и сказал сурово:

— Это не по правилам. За хозяйку хорошие люди воду не пьют.

Все принялись уговаривать меня, только Светлана нашла все-таки силы сообщить, что я не пью.

— Но одну рюмочку можно?! — предложил Рыбников. Чтобы попробовать скорее гусиной печенки, я не стала спорить и тут же осушила рюмку коньяку «за здоровье новорожденной».

Вы, надеюсь, знаете, как спиртное действует на непьющих? Так же, как на закоренелых пьяниц: от одной рюмки и те и другие мгновенно пьянеют. Голова моя закружилась, и я решила внести свежую струю в чуть тлеющий разговор.

— Между прочим, — сказала я, — когда устроили первый всесоюзный смотр художественной самодеятельности, заключительный концерт транслировали прямо из Большого театра. Я прильнула к приемнику, и вот эта диктор — с гнусавым голосом, она все только в нос говорит — объявляет: «Механизатор колхоза «Красный луч» Петр Морковкин. Соло на жалейке!»

Интересно, думаю, никогда жалейку не слышала. И насторожилась. Тишина. Потом странные звуки: «Ф-ф-у! Пф-пф-пф-пфу-у. Ух, еб твою мать!»

И все, тишина. Только диктор вдруг:

— Окончилась трансляция концерта из Большого театра Союза ССР.

Представьте себе, мой рассказ вызвал необычайное оживление общества. Истории посыпались одна за другой, без остановок — никогда не думала, что мат занимает столь значительное место в жизни интеллигенции.

После большого перерыва сегодня в первый раз шла «Странная миссис Сэвидж». Гастроли, отпуск. Актеры все загоревшие, с бронзовыми руками и красными носами, будто всю «Тихую обитель» вывозили за город, на природу.

Зрители встретили Ф. Г., как всегда, долгими аплодисментами, а она в первом акте нашла неожиданную краску: медленно присматривалась к дому, в который привезли ее детки, внимательнее, чем прежде, разглядывала стены, окна, двери, осознавая, что отсюда ей не вырваться. И сразу становилось страшно за нее. Короче, все по-новому.

— Что по-новому? Что? — возмутилась Ф. Г. — И я, дура, еще прислушиваюсь к вашим оценкам! Да ведь первый акт я сегодня провалила! Провалила с треском! Вы этого не заметили?! И то, что встретили меня более горячо, чем проводили, тоже? Я ушла после первого акта под стук своих каблуков! И поделом мне, поделом! Не надо было соглашаться играть без репетиции.

Когда я сегодня вышла на сцену, я остолбенела: Боже, во что за два месяца превратилась «Тихая обитель»! Стены обшарпанные, на одной — плохо затертый след ботинка: сумасшедшие, очевидно, уже дошли до точки; окна облупились, подоконники затоптаны так, будто все обитатели еженощно отправляются на блядки; диваны в дождевых подтеках — доктор Эммет, как наш жэк, забыл залатать крышу. Я была в шоке, кипела от возмущения. А вы говорите «новые краски»!

А во что превратилась одежда клиентов знаменитого доктора! Все они из очень, очень респектабельных семей, поймите это!

Моя сестра, приехав из Парижа в Москву, была в ужасе: как плохо одеваются наши люди, словно все пользуются только секонд хэндом. На Западе есть такие магазины с товарами из вторых рук. Нет, это не наши комиссионки. Туда обеспеченные люди сдают бесплатно ненужные им вещи. Их затем продают за гроши всем желающим, часто на вес.

Сестра увидела на мне чудное, по-моему, платьице, которое я проносила три лета.

— Дорогая, такую немодную вешь не может носить актриса, — сказала она.

— Советская может! — ответила я, но тут же приняла решение соответствовать моде.

А наш Джеф-Бероев — он же прославленный пианист! В его костюме можно только бродягой спать под мостом. А Ия Саввина! Ее платье в секонд хэнд не примут. Я набралась смелости и в антракте сказала ей об этом. Она снисходительно заулыбалась, как будто действительно услыхала сумасшедшую:

— Ну что вы, Фаина Георгиевна, я привыкла к нему. Без него я не смогу ощутить себя Ферри!

— Если не можете, тогда другое дело, — пришлось заткнуться мне.

Я стараюсь не обращать внимания на мелочи. Вы не заметили, что в третьем акте Ия украла мою реплику. Когда мои детки решают обыскать всех пациентов «Обители» и требуют снять платья, Ферри обычно спрашивала меня:

— Миссис Сэвидж, очки тоже снимать?

— Не обязательно, — отвечала я, и в зале тут же вспыхивал смех. Так написано в пьесе.

А однажды Ия спросила по-другому:

— Миссис Сэвидж, очки тоже снимать или не обязательно?

И публика сразу рассмеялась. Что же мне, повторять те же слова за нею? Рассказывать анекдот во второй раз?

Я теперь просто улыбаюсь вместе с залом. Не жаль этой реплики ничуть, хочешь вызвать смех — вызывай. Это можно не замечать. Но проходить мимо сегодняшнего позора нельзя. Не знаю, может быть, я недостаточно профессиональна — играют же все и не ропшут. Может быть, не могу так уйти в роль, чтобы не видеть ничего вокруг?

Нет, когда на сцене мне подавали, простите, подкрашенную чаем воду, у меня хватало фантазии, чтобы убедить себя, что пью коньяк.