Ражая
Шрифт:
– Дабы в назначенный создателем час все почившие могли воскреснуть в свете его, и за праведную жизнь начать новое бытие! – глянул толстяк скорбью в сторону одной из усыпальниц, пред коей стояла дюже дорогая статуя белого мрамора дева в тоге, простёршая длани к небесам и сложившая крыла за спиною!
Алира же в свой черед полнясь потаённой ненавистью оглядывала именно светляков, золотистым свечение гонящих мрак, порхая над могилами. В детстве ей одна бабка явно не от широкого ума ляпнула поверье, что светляки эти, дескать волшебные феи, а коли с ними свести дружбу то они, осыпав пыльцой зачарованной научат летать! Воодушевившись такой будоражащей перспективой, маленькая девочка сломя голову рыжую, цельную семьдницу носилась за ними пытаясь наладить дипломатические переговоры. Не вышло, и озлобившись от обиды, да порешив, может пыльца изнутри подействует, принялась Алира их есть в великом множестве! На вторую семьдницу накрепко приковавшись к горшку!
– Видывала я как воскресали кнехты ваши в Торсторде, прескверное я тебе доложу зрелище! – отрешившись от тягостных воспоминаний, припомнила дикарка как ломано поднимались мертвяки по воле демонессы-ведьмы, горя алчущим крови адовым пламенем по глазницам!
Нет, были конечно и у горцев курганы, сложенные из камня крипты полные заговорённого добра в усладу почивших владельцев, обратившиеся сотнями зим в цветущее ромашками холмики, где покоились великие вожди да герои саг! Но их можно было по пальцам пересчитать! Да и то из глубокой ветхой древности пришли. Ща народ хоть и чтит щуров мудрость, но как-то не пылает желанием приветить в гости древнего родича, лишённого богов волей перерождения, что от дурного нрава при жизни прошлой или так скуку решив развеять, обратившись неупокоиным мертвяком драугром, громыхая костями и скрипя ржой кольчуги явиться на порог!
– Тихо! – шепнул Хорш явно вслушиваясь!
Какой-то тревогой пошёл Элиот, священник-дух зримо только для варваров скитающийся пред оградой кладбища!
Алира вся обратилась в слух! И правда изначально будто ветров шалость, но позже боле разборчиво, до неё донеслось пение девичье красивое как на духу!
Отчего-то чуть раздавлено всхлипнул рядом барон, заставив обернуться в полумраке признав на одутловатых щеках слёзы! Ему та серенада была явно знакома!
– Аннис! – будто мороком объятый он поднялся. Обронив шестопёр, нетвёрдо поковыляв к жальнику. Уж не раз Руду начинало казаться дескать его разум блекнет ночами, когда он явственно чувствовал её присутствие, украдкой слышал голос возлюбленной, видел краем глаза её силуэт в тёмных коридорах донжона! И вот его прекрасная Аннис взаправду оказалась здесь!
Черта разьерошив во все лады шипением, за ним стремглав бросилась мечница хватив из-за плеча клинок, чуть даже оступившись открывшейся картиной!
Обознались по всему местные бражники, не было старухи седой, попутали с пьяных очей, залитых до самых век. По кладбищу, не касаясь жухлой травы, невесомо паря, двигалась туманным белёсым облаком дева, развеваясь проказами легкого ветра очертаниями, держа в руках младенца. Чуть разбиваясь мороком, минуя надгробия устремляясь к каменному склепу, всё также продолжая напевать, качая спящую малютку. Вот только сверток, притихший в разрез ей, не пробивался насквозь лучами серебристыми лунного света, он был материальным.
– Это моя Аннис! – полными слёз глазами Руд схватил бегущую к земельке погребальной Алиру.
– Ох сомнительно мне, что твоя! Глаза раскрой ща мальца утащит! – вывернулась из небывало крепкой хватки мечница, в один скачек рукою уперевшись перемахнула чрез изгородь, наддавая к явно товарки их Элиота, затворяя путь к склепу.
Шум и крики коими расцвело хозяйство Руда, пробудили бусинку вырвав из вязких объятьев дрёмы. Покинув гостевую комнатку, девочка, потирая сонные глазищи спустилась в кухонную залу минуя гостевой чертог, приметив как сломя голову носились слуги и немногочисленные кнехты, стражи баронского замка. Царила паника, истерично кричали женщины, через окна виделось как по частоколу вдвое прибавилось факелов.
Поначалу сердечко малышки кольнула тревога за Алиру и Хорша, может стряслась беда на деревенском кладбище! Но с черным от горя лицом возникший Донован, развеял гнетущие неизвестностью тёмные думы, вестями не краше! Пропал ребёнок невместно как, но пропал! Всю крепость с ног на голову поставили, но не нашли! Да и стража спасителем клянётся не видели никого!
Следом, как и престало беде, всегда товарку в руку ведущую, грянула вторая, за Донованом прибежала Экономка с бледным ликом, дескать роды начались ещё у одной беженки от волнений раньше меченого сока, а повитухи не могут осилить, дескать не так что-то!
Священник поспешил из донжона в жильё деревенских, сподобить роженицу молитвой! За ним поспешила, и бусинка, на коию в отдельной клети разом покосились все женщины в особенности сама обременённая, всю кровать уже кровью залившая.
– Нет, она так умрёт! Нельзя тужиться! – крикнула порченная скверной кроха на раз прозрев корень беды. Едва начал отец святой молитву!
– Выгоните её проклянёт дитя! – как нее в себе заверещала роженица! И может в другой раз Донован бы приложил ухо ведь девочка скверной меченная, но не сейчас! Уж больно жалостью и знанием твердым глядели огромные глаза чудного ребёнка.
– Тихо! – перекрыв бабий злобный гвалт, растущий аки ураган, рявкнул он сурово! – Её сама мать судительница печатью чистоты пометила! – а сам склонился. – Знаешь, что за беда?
Бусинка часто закивала! – Маленький в утробе не так лежит, повернуть надобно! И зелий дать кровь затворить да боль ослабить!
Несколько тяжких мгновений священник терялся в сомненьях, моля спасителя безгрешного творца о совете, а затем набравшись решимости кивнул, дескать действуй!
Бусинка подошла к ложу под ошалелым взором самой будущей матери, взвывшей очередным приступом болью да оградительной молитвой. Нечеловеческие ручки стали трогать огромный живот, а бусинка, смежив глазки сама помянула творца!
«Ну ведь лосиха та в ущелье была в разы страшнее!» – понапутствовала себя маленькая знахарка, уже столкнувшаяся с подобной бедой!
– А ну покладь верещалку беззубую! – подняв пред собою верный двуручник гаркнула Алира. Приглядываясь как за спину навье, заходит Хорш примеряясь к маху секирой.
Из-за бревен частокола развеяв ночной полусумрак вылетели факелы, кнехты хоть и сверкая на бледных рожах холодным потом, глянули остриями взведенных болтов и стрел из-за затёсанных верхушек частокола-тына!
Призрак девы в вычурном воздушном таком саване замысловатой кружевной оторочки по вороту и длинным рукавам, медленно положил свёрток на земли насыпь у ближайшего надгробья и ринулся на мечницу. Но не-было боле той жинки – супружници баронской, на неё летел ужас в черных лохмотьях истлевших, сгнившей чуть не в череп оскаленной личины обтянутой серой аки пергамент прореженной язвами кожи, запавших глазниц провалов в бездну чёрную. Несся, широко раскинув руки жёлтых когтей загнутых.
– Мой первенец! Никому не отдам! – столько тоски и горечи было в крике надсадном покойницы, что чуть не оледенела кровь в жилах ражей дикарки.
Но будто разом всеми предками славными направляемый меч, тяжело грянул из-за головы замаха, разнеся на излёте каменную плиту, развеяв навью будто от боли взвывшую! «Ага припекает тебя черная сталь!»
Упреждающий крик вождя, заставил обернуться, крутанув перехватом клинок, вдарив наискось снизу-вверх с левого бока по соткавшийся из обрывков туманной мглы дамочке.
– Не отдам! Мой! – полным мрачной тоски невыносимой, эхом погребального колокола разнеслось по кладбищу. Будто стаявшим снегом просочилась Аннис сквозь землю.