Чтение онлайн

О вероятности такой трактовки могут свидетельствовать и современные диалектные данные. Во-первых, это статистика, показывающая, например, что в сочетаниях с [ј] случаев удвоенного [н’] в материалах содержится примерно в 2 раза больше, чем удвоенного [т’] (сравниваю сочетания [ј] с наиболее частотными из этих двух групп согласных: сонорных и зубных шумных). Однако это соотношение может давать неточную картину из-за незнания реальной употребительности соответствующих сочетаний в диалектной речи. Во-вторых, и это представляется более важным, удвоение мягких согласных отмечается обычно на стыке морфем: корня и суффикса или основы и окончания, т. е. в случаях, где возможны процессы аналогии. Последовательное удвоение согласных именно в этой позиции подчеркивает в своей работе Л. К. Андреева, специально занимавшаяся этой темой [34] . Внутри или в начале корня это явление отсутствует. В словах дьяк, дьячок, дьякон, дьявол [35] , в местоимении чья, в глаголе шить (шјот и др.) удвоения не происходит (исключения единичны). Однако в той же позиции сонорный согласный л последовательно удлиняется в формах глагола лить ([л’л’]у, [л’л’]от и др.). Таким образом, в этой позиции не происходит удвоения несонорных согласных и, наоборот, удвоение происходит, если согласный сонорный. Л. К. Андреева этого не замечает.

Преобладание сонорных или исключительно только сонорные фиксируются в формах с удвоенными согласными во всех извлечениях из памятников XV—XVII вв. (см., например, у Л. К. Андреевой на с. 61 из 7 примеров — 6 с сонорным, у С. И. Коткова [36] на с. 139, 140 — все 6 примеров с сонорным).

Что касается белорусского и украинского материала, то он специально так тщательно, как русский не изучался. Но, может быть, о чем-то говорит то, как соответствующий белорусский материал характеризуется таким знатоком белорусского языка, каким был Е. Ф. Карский. Описывая этот материал [37] по отдельным сочетаниям и группам сочетаний, он употребляет такие формулировки: «… группы „льј, ньј“… переходят в белорусском в „л’л’, н’н’“» (с. 294); относительно же зубных сказано: «„зьј, сьј, дьј, тьј“… на белорусской почве в большинстве говоров (разрядка наша — С. Б.) подверглись переходу в з’з’, с’с’, д’д’, т’т’» (с. 297). Само разделение этих сочетаний, как и различие формулировок, данных для сонорных и зубных, позволяет думать, что Е.Ф. Карскому были известны говоры, где двойные согласные употреблялись только в соответствии с первой группой сочетаний.

На основании всех приведенных соображений и фактов представляется возможным предполагать, что удвоение мягких согласных в новых сочетаниях с [ј] в своей фонетической основе было ассимилятивным процессом в сочетаниях сонорных согласных. При своем типичном для периферийных явлений распространении он вписывается в зону реализации других ассимилятивных процессов в группах сонорных согласных (или с участием сонорных), свойственных этим говорам.

В периферийных говорах сонорные согласные претерпевают не только ассимилятивные, но и различные другие изменения, проявляя исключительную неустойчивость, вариабельность. Эта вариабельность проявляется, однако, преимущественно в мене сонорных на сонорные же. Замена сонорных на звуки того же класса, причем чаще всего в соседстве с сонорными, имеет определенную упорядоченность: взаимозаменяться в тождественном окружении могут определенные звуки. Чаще всего наблюдается взаимная мена сонорных [н’], [л’], [ј], ср. примеры типа песе[л’]ник (песенник), моше[л’]ник (мошенник), племя[л’]ник (племянник), пра[й]ник (пральник), шве[л’]ня (швейня), са[й]ник (санник), колыба[й]ка (колыбалка в говоре, где l «среднее»).

Эти же сонорные могут заменять друг друга и между гласными и на конце слова, ср. примеры типа рассто[л’а]ние (расстояние), мо[л]астырь (монастырь), картофе[й] (картофель). Ср. др.-рус. варианты бо[ја]рин и бо[л’а]рин, видимо, того же происхождения.

Только в этих положениях — между гласными и на конце слова — отмечается мена [р’] и [л’], ср. косты[р’] (костыль), моты[р’] (мотыль), ва[л’]ежки (варежки), пехте[л’], (пехтерь), а также упомянутые выше мены [’] и [ј], ср. руко[’]атка (рукоятка), сыра[’]ежки (сыроежки), можже[’]ельник (можжевельник) [38] , жне[й] (жневь), карто[й] (картовь) и мена [л] на [] — []ампа (лампа), бра[]а (брала) и т. д.

Реже мена сонорных отмечается в соседстве с несонорными, например кры[м]ка (крынка), кос[л’]евище (косьевище), брюк[л]а (брюква), о[в]шанник (омшанник), ж[в]итвина (жнитвина).

Отдельные слова, отражающие мену сонорных (ср. ярма[н]ка, про[л]убь, фе[р]ша[л] [39] ), носят просторечный характер и распространены шире, не только в периферийных говорах. Подобные факты наблюдаются и в литературном просторечье (ср.: неврасте[й]ник, моше[й]ник). В целом же массовый характер мены сонорных в различных условиях с преобладанием процессов ассимиляции — признак периферийных говоров и в первую очередь, их северных представителей.

Все эти явления имеют непосредственную связь с высокой степенью вокальности сонорных, свойственной этим системам, и имеют фонетическое объяснение. Известно, что сонорный перед следующим сонорным произносится достаточно звучно, поскольку в этой позиции он не теряет своей связи с центром слога — гласным: при произнесении слога он как бы вливается в следующий сонант. Очевидно, что при большей активности звукового потенциала сонорных и связанной с этим длительности тонального элемента [40] легко происходит объединение двух сонорных в одном звучании с утратой (полной или частичной) специфических тембровых характеристик одного из сонорных, составляющих сочетание. Те же качества сонорных — их сильная вокализованности и большая длительность, как бы забивающие различия их тембровой специфики, способствуют их смешению в аудитивном восприятии, чем в свою очередь объясняется их высокая степень вариабельности (взаимной мены) в различных условиях. В конечном счете все эти особенности в поведении сильно вокализованных сонорных стоят в прямой связи с двуединой природой сонорных, объединяющих в одном звуке вокальные и консонантные свойства: при сильной вокализованности их вокальная общность берет верх над консонантной спецификой, связанной с разным характером преграды.

Связь явлений, определяющихся разной степенью вокализованности сонорных — таких, в частности, как судьба сочетаний согласных, включающих сонорные — с определенными регионами восточнославянской языковой области еще не осознана в диалектологии. Изоглоссы соответствующих явлений, большая часть которых не предусматривается программами обследования говоров, только предстоит выявить и свести воедино. И все же в неявном виде такие данные содержатся в работах описательного характера, откуда их уже и сейчас можно извлечь. Видимо, не случайно в одной из последних работ, обобщающих по ряду славянских языков наблюдения над поведением сонорных в сочетаниях с согласными, — статье Л. Э. Калнынь [41] , явления такого рода рассматриваются на следующем материале: для восточнославянских языков привлекаются данные севернорусских говоров (вологодской группы и севера костромской), данные украинских говоров, и данные белорусских полесских, — т. е. наиболее типичных русских периферийных говоров и объединяющихся с ними по «периферийным» признакам говоры других восточнославянских. И именно данные этих говоров в общем очень едины: они указывают на активные процессы в этих сочетаниях, в которых «стимулятором является сонорный», что, с нашей точки зрения, — показатель высокой степени их звучности. Привлеченные Калнынь немногочисленные данные из нижнелужицких диалектов дают во многом отличную картину, причем некоторые изменения в сочетаниях явно свидетельствуют о противоположной тенденции, — о подчинении сонорных соседним шумным. Тем самым выявляется их менее вокализованный характер, что и соответствует общей более консонантной фонетической системе нижнелужицкого языка, следующего по этому признаку сразу вслед за наиболее консонантным — польским [42] . Ср. среди проводимых в статье данных «уподобление r предшествующему взрывному p, t, k и замена согласного r передненебным фрикативным s (т. е. стимулятором изменения является шумный согласный). Сохранение при этом групп br, gr, dr свидетельствует о том, что утрата сонорности вторым согласным и замена смычно-проходного вибрантного образования фрикативным могла осуществляться только через стадию оглушения сонорного» (с. 79).

Что касается процессов, которые расцениваются нами как специфичные для периферийных говоров, то они детально описываются Л. Э. Калнынь в терминах московской фонологической школы, и их интерпретация не противоречит развиваемым в нашей работе взглядам. Замечания требует лишь объяснение того, почему ассимиляция в сочетаниях взрывных с сонорными происходит только в тех случаях, когда взрывные являются звонкими, т. е. при наличии ла[нн]о (ладно) отсутствует в случаях типа беспла[тн]о (с. 80, 81). Причину Калнынь видит в большей напряженности глухих по сравнению со звонкими, препятствующей утрате взрыва. Однако в сочетаниях типа [тн], [дн] и глухой, и звонкий согласные — имплозивны, т. е. в равной мере лишены взрывного элемента. Наличие же ассимиляции только в случае звонкости согласного, контактирующего с сонорным, объясняется скорее всего тем, что именно звонкость как их общий фонетический признак позволяет первому согласному сочетания набрать тот потенциал звучности, который соответствует уровню звучности следующего за ним сонорного согласного. Такое понимание сущности процесса объясняет, почему именно в говорах периферийного типа сонорный согласный с его повышенным вокальным потенциалом может выступать в качестве стимулятора процессов этого рода, где ведущей, по существу, является ассимиляция по степени звучности.

Вслед за работой Л. Э. Калнынь появилась статья И. И. Литвиненко [43] , где на материале сибирского говора описывается судьба сочетаний сонорных с шумными. В ней демонстрируется весь комплект явлений, перечисленных выше как свидетельство высокой степени вокальности сонорных. В другой статье И. И. Литвиненко «К истории формирования старожильческого говора междуречья Сыма и Каса среднего бассейна Енисея», помещенной в том же сборнике и посвященной тем же говорам, доказывает, что «в основу старожильческого говора междуречья Сыма и Каса легли говоры первых русских переселенцев Сибири. Материнской территорией этих первых переселенцев была территория северо-восточной полосы Русского государства XVII в., в лингвистическом отношении это были представители северного наречия русского языка» (с. 10—11). Таким образом, и здесь явления, связанные с повышенной вокализованностью сонорных, зафиксированы в говорах, по своему происхождению периферийных северного типа.

Говоря о большей вокализованности сонорных в периферийных говорах, следует иметь в виду неравномерность, с которой это явление в них представлено, как, впрочем, и все признаки, характеризующие периферийные говоры. Однако неравномерность в проявлении признаков, связанных со степенью вокализованности сонорных, следует подчеркнуть особо. Соотношение звучности и шума, составляющих специфику конститутивных свойств сонорных как класса звуков языка, вообще — очень мобильный признак. И весь класс в целом, и каждый из сонорных в индивидуальном порядке очень тонко реагируют на общий уровень вокальности ~ консонантности фонетической системы и на ее сдвиги по этому признаку в ту или иную сторону. В связи с этим сонорные на разных участках территории периферии ведут себя неодинаково и индивидуально. Так, например, при общей значительной вокализованности звуков, представляющих фонемы ‹л› и ‹в› в периферийных говорах, высокое сонорное качество ‹л› проявляется в большей степени на северо-востоке, тогда как наибольшая вокализованность ‹в› (т. е. реализация ее как [] и [ў]) характерна преимущественно для говоров юго-запада. Повышенная вокализованность (ј) по имеющимся данным может усматриваться как в северных говорах (ср. выпадение интервокального [й]), так и в говорах запада и юго-запада, т. е. по всей периферии. Однако на разных участках этой общей территории проявление данного признака неравномерно, так как противоположная тенденция к спирантизации ‹ј› в той или иной мере актуализируется (хотя бы факультативно) почти повсеместно, кроме разве северо-востока. Такое «индивидуальное» проявление разными сонорными качеств повышенной вокальности и должно, по-видимому, приводить к неполному совпадению по говорам порядка сонорных в их рядах, построенных по признаку нарастания звучности.