Чтение онлайн

Это была новая, непонятная для меня действительность. Казалось, что я впервые читаю книгу о подлинной жизни. До того мои представления о деревенской жизни складывались по фильму «Кубанские казаки». Точнее, я об этом вообще не задумывался.

Под вечер, когда мне нужно было возвращаться в часть, я спросил у Тони, сколько сейчас может быть времени?

— У меня нет часов, — сказала она.

— А где они? — задал я дурацкий вопрос.

— Я недавно справила новое зимнее пальто, а на часы пока денег не собрала. Но к Новому году, наверное, куплю.

Если до этой минуты я слушал Тоню, слегка смущаясь, то эти слова словно хлестнули меня по физиономии. Только тут я по-настоящему понял мою глупость и пошлость вместе со всей своей болтовнёй.

И это забытое слово «справила»… В детстве я слышал его от взрослых — на пальто или платье надо было долго копить деньги, «доставать» материал, искать портного. Действительно, одежду после войны «справляли», впрочем, как и до войны. Достать отрез на пальто было событием. Поэтому старую одежду перелицовывали, а когда она окончательно состаривалась, её перешивали для детей. Я сам ходил в перешитом мамином пальто, а младшая сестра — в моих обносках.

Тоня не заметила моего состояния, но я долго шёл рядом, поглощённый тем, что впервые ощутил своё детство как драму нашей матери. Кожан отца мы просто «проели» в 1946 году, а в новых скрипучих ботинках погибшего на фронте отца я ходил в школу.

С этого дня я стал относиться к Тоне, как к старшей сестре — со вниманием и уважением. Мы встречались по воскресеньям, но не всегда — иногда я был в этот день на вахте, иногда был наказан и сидел без увольнения. У старшего лейтенанта, командира нашего взвода с юмором было неважно, и шутки подчинённого иногда доводили его до белого каления. Слава Богу, к моей работе на радиоключе он придраться не мог, иначе встречи с Тоней были бы ещё реже.

Наступило лето. Однажды в солнечный день мы сходили на пляж. У меня сохранились снимки: Тоня сидит на песке, рядом моя бескозырка и панорама берега с немногими купающимися. Купанием называлось побродить по колено в воде — ведь это было Белое море, не Чёрное. Я тоже побродил, Тоня не захотела.

Наши дружеские отношения так и не переросли в любовные. О приключениях матросов в женских общежитиях ходили легенды, но я оказался нетипичным матросом.

В одну из наших встреч Тоня сказала, что скоро уедет с Севера навсегда. Её родственница, кажется тётя, пригласила девушку в посёлок под Выборгом. Она обещала найти Тоне работу, а пока нужно было присмотреть за её маленьким сынишкой. Тоня согласилась, ибо было ясно, что из общежития и малярства ей не выбраться никогда.

Недели через две состоялись проводы. Её подруги, три девушки со своими парнями, тоже матросами, собрались за их общим столом. Девушки наделали пельменей, купили вина и водки и отметили её отъезд. Дело было осенью, темнело рано и после ужина ребята выключили свет. Началась «обжималовка». Мы с Тоней тоже целовались, но большего я не мог себе позволить. Во-первых, я Тоню очень уважал, во-вторых, водку я не пил, а в-третьих, не собирался жениться. Мне казалось, что близкие отношения возможны только в этом случае.

Тоня уехала, а через полгода я получил от неё письмо. Она писала, что работает в Выборге в продуктовом магазине и скоро выходит замуж за художника. «Он сразу предложил мне выйти замуж, а ты, Юра, только плёл паутину» — с наивной откровенностью писала она. В конце письма говорилось, что она скоро изменит фамилию и станет Одинцова.

Вот, собственно, и вся история. Правда, у неё было небольшое продолжение. Моё неиссякаемое любопытство через несколько лет привело меня в Выборг, и в центральном гастрономе я спросил, не знают ли они продавца Антонину Одинцову?

Оказалось, что именно тут она и работает, но в этот день была выходная. Мне сказали, что у неё есть сын, что живут с мужем они дружно в посёлке, и на работу она ездит в пригородном автобусе. Эти сведения были последними. Больше о своей северной приятельнице я ничего не слышал, но уважительную память сохранил навсегда.

Тоня была единственной женщиной, которую по характеру, вдумчивости и внутренней чистоте я в какой-то степени могу сравнить со своей теперешней женой.

Июнь 2008 года.

Девятнадцатый век наивно полагал, что в двадцатом человечество придет к разрешению не только технических, но и этических задач, что интеллектуальные и духовные возможности человека вырастут настолько, что он, сделав выводы из прежних трагических ошибок, достигнет гармонии и отразит это в высоком, облагораживающем искусстве.

Завершающийся век не оправдал этих надежд. Он лишь обострил прежние проблемы и породил новые, грозящие человечеству всеобщей катастрофой. Современное искусство немедленно отразило эти противоречия. Художники сделали попытку показать мир таким, каков он есть, иначе говоря, обнажить его неприглядный скелет. Это проявилось в дисгармонии всех видов искусства: музыке, живописи, опрощении или вычурности литературного языка.

Двадцатый век окончательно разрушил классическую постройку, отринул ее во имя попыток выразить «правду жизни». Эта правда была уродливой, искусство оказалось таким же.

Если попытаться собрать воедино осколки того, что в двадцатом веке называется искусством, мы увидим отвратительную старую клячу, облаченную в яркую цирковую попону. Эта кляча изо всех сил старается нас удивить. Она пытается экстравагантно взбрыкнуть копытом, заржать диким голосом, неумело улыбнуться. Но ее старания наводят на человека тоску и уныние, отнимают последние надежды на свет и радость. Эта кляча может сообщить сведения о сталинском коварстве, снежном человеке, летающих тарелках, но она уже не в силах тронуть наше сердце. Мы привыкли к ее отвратительному виду, как привыкли к ежедневным убийствам и грабежам.

Современное искусство отнимает у человека и тайну Бога, и тайну творчества. Достоверность никогда не являлась целью искусства. Природа человека требует иллюзий. Ему необходим лучик света. За него нельзя ухватиться, как за спасительную соломинку, но фантазией своей можно продлить его до самой смерти.

Видение мира целостно только в детстве. У взрослого мир начинает дробиться на сиюминутные необходимости. Одна из целей искусства — восстановить утраченную целостность. Эта мнимая цельность возможна лишь на краткий миг действа музыки, живописи, звучания стиха. Если этот миг потрясает, значит, человек прикоснулся к подлинному творчеству.

Чаще же современные произведения царапают своей скандальностью: примитивной «правдой», эротичностью или жестокостью. Иначе говоря, откровенной пошлостью. Скандальность, эпатаж уродуют душу, играют на отрицательных эмоциях, а человек ждет просвещения и радости.

Высокое искусство полно великого обмана. В чем же тайна этого очаровательного обмана? Думаю, она заключена в гуманности, в жалости и нежности к человеку. Подлинное искусство защищает нас от ударов правды, залечивает раны, нанесенные жизнью. Оно пробуждает в человеке необходимые ему иллюзии.