Чтение онлайн

К вечеру в приемной остались лишь они да две живучие мухи, целеустремленно и безнадежно бьющиеся в чисто вымытое стекло.

«Вот так всю жизнь можно колотиться лбом в стену и ничего не добиться, коли кто из верхних этого пожелает…» – вздохнул Рубанов.

Наконец усталый адъютант пригласил их в кабинет.

«Это, как я понимаю, ради воспитательных целей нас самыми последними позвали. Даже пехотный подпоручик раньше прошел, – вставая со стула, разозлился Максим. – И еще бы продержал, да более уже просителей не осталось, разве что мухи. – Удивленно глянул на уснувшего в кресле Оболенского. – Вот у кого нервы!..» – восхитился Рубанов. – Разморило на мягоньком?! – растолкал он князя, недовольного, что их рано побеспокоили.

– Вытрите глаза, господин ротмистр! – загородил ему дорогу Клейнмихель.

– Щас я их тебе вытру, как давеча уланам! – огрызнулся Оболенский, и опешивший и обескураженный адъютант отступил в сторону, пропуская его в кабинет.

Аракчеев, разумеется, навстречу им не поднялся и, казалось даже, в первую минуту не обратил на вошедших внимания. Склонив голову, он что-то увлеченно писал на оторванной половине листа.

Максим с интересом обвел глазами огромную комнату с безвкусной мебелью, и взгляд его остановился на макушке графа, а затем перешел на аккуратные стопки чистой бумаги.

«Ишь какой экономный, – поразился он, – на огрызке пишет». – Скосил глаза на Оболенского.

Тот уже полностью проснулся и пялился на графин с водой.

«Пить захотел!» – отметил Максим, и неожиданно его разобрал смех. Сжав губы, он уставился на Аракчеева.

Тот в эту секунду наконец отложил перо, сплел перед собой пальцы, нахмурился и поднял глаза на замерших кирасиров.

«Чегой-то средний как вытаращился?! – поразился он, глянув на Рубанова.

Максим аж вспотел, борясь с приступом смеха.

«Коли заржу, Сибирь обеспечена!» – запугивал себя.

– Ваше счастье, пока еще господа, что уланские офицеры прибыли в Петербург без надлежащего на то соизволения и даже не будучи в отпуску.

Инкогнито, так сказать, повеселиться захотели и повеселились… – Расплел он пальцы и опустил ладони на стол. – Понеже бог шельму метит! После излечения я их отправил под арест.

Поскольку его императорское величество просил за вас, – по слогам произнес он, согнав морщины со лба и сделав паузу, чтобы неразумные поняли и прочувствовали, что не он просит государя, а наоборот, – то я решил обойтись уже отбытым вами наказанием, то есть гауптвахтой, при условии, что вы, конечно, чистосердечно раскаиваетесь в содеянном, – снова нахмурил лоб. «Да чего этот средний таращится?!»

– Так точно, ваше сиятельство… Ошибку свою осознали! – рявкнул Оболенский, плотоядно глянув на воду.

У Рубанова глаза уже полезли из орбит.

– Ну, то-то же! – расслабился Аракчеев. – Впредь смотрите у меня! – милостиво отпустил он конногвардейцев.

Едва ступив в приемную, Максим напополам согнулся от смеха, и друзья быстро выволокли его на улицу.

На следующий день ротмистры стали знамениты на весь Петербург, и кавалергарды дико завидовали им, рассуждая в кругу гвардейских офицеров, что горбатого только могила исправит, всё никак перебеситься не могут, старички!

После всех этих нервных дней вновь наступило затишье. Максим исправно нес службу и танцевал на балах, постепенно начиная скучать от такой размеренной и однообразной жизни.

«Трудно все-таки сразу отвыкнуть от боев и войны, – думал он, – негде нервы пощекотать…»

После дня рождения, в конце зимы, на него и вовсе напала хандра.

Чтобы не одуреть от тоски, придумал себе занятие и неожиданно увлекся им: решил построить в своей Рубановке новый дом и возвести церковь. «Денежки-то имеются…»

А все началось с того, что случайно познакомился в трактире с голодным и оборванным молодым человеком, который оказался архитектором.

Накормив его и выслушав мечту создать что-либо на века, и сам загорелся этой идеей.

Всю весну они увлеченно спорили, планировали и чертили на бумаге, а в конце мая Максим не долго думая взял полугодовой отпуск, простился с товарищами и отбыл на почтовых с сытым уже архитектором в Рубановку.

Набитый золотом саквояж прочно и солидно устроился у его ног.

Проделав первый прогон, Максим с длинноволосым архитектором не устали и решали ехать дальше. Но помехой, как всегда, оказался станционный смотритель, у которого, хоть убей, не было свежих лошадей.

«Да это же та самая станция, где меня обчистил Николя, – чему-то обрадовался Максим. – Может, и смотритель тот же?»

Теперь, конечно, чиновник относился к нему с несоизмеримо большим уважением, нежели в то время. Рубанов успел привыкнуть и не удивлялся почтению будочников, нижних чинов полиции и всякой мелкой чиновной сошки.

«Оболенский пустил бы в ход кулаки», – хмыкнул он и сунул смотрителю рубль серебром… Рожа у того сразу расплылась от счастья, а память прочистилась, и он вспомнил, что в конюшне случайно завалялись три свежие лошадки.

На этот раз до родных мест добрались удивительно быстро.

Сердце забилось сильнее, когда увидел, подъезжая к Чернавке, Покровскую церковь. И тут же пришло озарение…

Вспомнились детские годы и далекие мечты о трехглавом храме, символизирующем Отца, Сына и Мать. Теперь он точно знал, какой будет рубановская церковь.

При въезде в Рубановку, сердце стучало, как копыта идущего на рысях коня.

Поначалу он даже не узнал родовое свое гнездо – домов стало в два раза больше, а следовательно – и народу. Веселые по виду крестьяне отступали к заборам и кланялись барину.

А когда въехал под арку с двумя цифрами и остановил взгляд на старом барском доме, окруженном акациями, то сердце перешло на галоп.

Старая нянька почти совсем ослепла и с трудом ходила, но, угадав каким-то шестым чувством или, скорее, любящим своим сердцем, что приехал ее ненаглядный «внучок», с трудом выбралась на крыльцо и упала бы, не подхвати ее Максим.

Прижавшись к его груди, она ничего не сумела произнести, а лишь тихо плакала, радуясь, что дожила до такого светлого дня, и печалясь, что радость эта последняя.

Рядом стоял Агафон и терпеливо ждал своей очереди обнять барина, шумно при этом сморкаясь и вытирая нос рукавом рубахи.

Следом за нянькой выбежали какие-то две девки, но Максим их не знал и никогда до этого не видел.

Не успела улечься пыль, поднятая его возком, как на тройке гнедых примчался Кешкин дед.

Вот кто ничуть не изменился.