Чтение онлайн

Старая мамка в такие моменты опасливо наблюдала за барыней – как бы что над собой не сделала, но подойти и отвлечь ее не решалась.

– Ступай, поговори с матерью, – внушала она Максиму, – видишь, мается человек, места себе не находит…

Но тот не знал, о чем с ней говорить, да и не испытывал желания. Лишь однажды, когда занудливый холодный дождь не пускал его на улицу, он постучал и вошел в ее комнату. Порозовевшее, посвежевшее и утратившее одутловатость лицо матери засветилось, когда она увидела сына. Ольга Николаевна порывалась что-то сказать ему, обнять и приласкать этого высокого, худого, непокорного, но такого до безумия родного мальчишку, но Максим передернул плечами, отметая всякие нежности, и попросил чего-нибудь почитать. Непрошеные слезы набежали на ее глаза, но она сдержалась, улыбнулась, словно между ними ничего не произошло, и судорожно повела рукой в сторону этажерки с книгами.

Максим до этого как-то не обращал внимания и потому удивился, увидев небольшую, но разнообразную подборку книг и журналов на русском и французском языках: Гомер, Петрарка, Тассо, Парни, Данте, господин Шекспир и другие авторы стояли бок о бок на полках, тускло мерцая золотым тиснением на корешках.

Выбрав Данте и едва ли сказав два слова, он повернулся и ушел в свою комнату, услышав через некоторое время нервные и тоскливые аккорды клавикордов.

Вошедшая к нему нянька грустно вздохнула и, с укором глянув на читавшего за столом Максима, тоже ничего не промолвив, покинула комнату. Рубанов был слишком молод, чтобы понять, что самое трудное в жизни – это Покаяться и Простить!

Самым счастливым в данной ситуации оказался Изот. Наконец-то сбылась заветная мечта его жизни – он сделался старостой… Рубановским крестьянам даже показалось, что лесник стал выше ростом – таким он выглядел напыщенным и важным. Но постепенно, привыкнув к своему положению и хорошенько обмыв его, бывший лесник рьяно принялся за дела. Сначала, испросив письменного разрешения, занялся продажей леса. Деревенские мужички споро валили деревья, обрубали сучья и грузили на долгуши.

Максим строго-настрого приказал на вырубленные участки подсаживать молодые деревца. Он давно понял, что лес является пока основным и главным его богатством.

Под шелест непрерывного октябрьского дождя дни тянулись медленно и вяло, застревая в неделе, как колеса телеги в непролазной грязи дорог. Максим, сидя у уютного огня, читал Данте, прикидывая, в каком из кругов его «Ада» нашлось бы теплое местечко для немецких поручиков и ротмистров второго эскадрона Конногвардейского полка…

Закончив с лесом, в конце октября, Изот торжественно вручил барину пятьсот рублей. Максим даже оторопел, перебирая в руках мятые ассигнации, поэтому и не стал проверять, к радости новоявленного старосты, квитанции и копать в бумагах, выявляя, сколько ассигнаций ушли в карман самого Изота.

От переизбытка чувств, лесником Рубанов назначил старшего изотовского сына, Кешкиного отца: так что, по сути, дед не потерял и эту должность.

«Теперь есть на что в Петербург ехать, – радовался Максим, шелестя купюрами. – В карты на обратном пути играть не стану!»

Изот удивил Максима не только купеческими своими успехами, но и хозяйской крестьянской смекалкой.

– Я, батюшка, когда за границей был, за государя воюя, приглядывался к тамошнему сельскому люду…

«Вот я уже и "батюшкой" стал! Не день, а сплошные сюрпризы», – попытался сосредоточиться на словах старосты.

А тот, почесывая в затылке и с трудом подбирая слова, рассказывал барину, как он думает повести дело.

– …И не только приглядывался, а даже и книжки почитывал умные…

– Ну-ну! – доброжелательно кивнул головой Рубанов, незаметно и с явным наслаждением перебирая купюры.

– Мужик наш главное значение в жратве придает жиру… – бубнил староста, – щи для него хороши и скусны, когда так жирны, «что не продуешь»… да каша, да горькой стакашку перед обедом, мужик и сыт, и доволен, и дело станет клеиться; поэтому следует свинарник завесть и коровник – да коровки чтоб были наши, местные, а не голштинские, каких чернавский барин купил… Все и передохли у него в зиму… – радостно сообщил староста. – Люцерна, туды ее мать, у нас чтой-то плохо растет, а парену солому эти заграничные стервы жрать не жалают… А наши-то коровки все съедят и покакают хорошо… Вот тебе и удобрение, – довольно хлопнул он в ладоши и принюхался, будто, к его радости, целый пуд этого добра находился в углу комнаты.

«И зачем мне это?» – подумал Максим. Разговор уже начал утомлять его.

Изот, будто услышав вопрос, ответил на него:

– Потрусивши навозцу, ржи соберем пропасть сколько… В книжках об этом читал, – пребольно ударил себя в грудь. – Ну и, конешна, еще умные люди пишут, надоть иметь правильное соотношение между размерами пашни, – стал загибать пальцы, – сенокосами, пастбищами… и тады рожь, овес и картофель у нас пойду-у-т… – развел он руки, – да доходы от хозяйства, да кабак на деревне поставлю… у-у-у, батюшка, ромашовский енерал супротив тебя – нищий будет…

Упоминание о ромашовском генерале направило мысли Рубанова в противоположную от сельского хозяйства и навоза сторону – к любви и цветам, а староста все не мог остановиться:

– Дураки говорят, что наши работники ленивы… Да! Наш мужик, в отличие от немца, не привык пахать равномерно в течение года – он работает порывами. Вот те – посевная, а вот – уборочная! Это у них зима коротка, и работы идут круглый год; а у нас – нет, брат, шалишь – что урвешь, то и твое! Мы не можем работать аккуратно, как немец, но зато когда потребуется, горы своротим, – вытер он пот со лба.

«И правда, – подумал Максим, – у нас легче найти полк солдат, способных в зной и стужу, без воды и питья выстоять в тяжелом бою, нежели одного солдата, способного безукоризнено, аккуратно и постоянно выполнять однообразную солдатскую работу хотя бы в течение месяца. По себе знаю!» – решил он исподволь избавляться от старосты – слишком заболтался.

– Известно, что холоп живет сытным харчем да ласковым словом, – все не мог успокоиться тот, – а не как Данилка, людей начал мучить да мордовать, нет, так нельзя!

– Понятно, понятно, господин староста, – взял деда под руку Рубанов. – Дела у меня, сам знаешь, уезжать со дня на день пора…

– Ваше благородие! Проводим по высшему разряду… – полез обниматься староста.

– Ну-ну! – подталкивал его к двери Максим. – Работай честно и все будет хорошо… У крестьян не воруй!..

Последние слова Рубанов сказал напрасно…

– Да разве ж я когда?.. Да у меня! – остановился уже в самых дверях Изот. – Да разве этих сиволапых обманешь?! Эт они читать – дураки, а считают лучше петербурхского академика… Возьми нашенских стариков… Их вокруг пальца не обведешь, нет! Все помнят! Зарубки на дереве поставят, каждую копеечку учтут – палочками, камушками, кругляками овечьими – но все у них будет учтено и подсчитано!..

– Иди ты?!. – то ли удивленно, то ли давая совет Михеичу, произнес Максим.

– Вот те крест! – уже с крыльца заверил бывший лесник.

– Фу-у! Уморил… – блаженно растянулся на диване Максим и принялся еще раз пересчитывать деньги.

Но долго этим приятным времяпрепровождением заниматься не пришлось… В дверь нерешительно постучали, и на недовольное «войдите» в комнату неуверенно шагнула Ольга Николаевна. Стеснительно постояв и нервно хрустнув пальцами, она поправила на плечах шаль и уселась в кресло. Максим принялся безразлично разглядывать потолок, не переменив положения и лишь убрав в карман деньги. «Чего ей надо! – с раздражением подумал он. – Никак один не останешься!»