Чтение онлайн

«Шустрый мальчишка! – Вполне еще сносно танцевал Ромашов. – Не успел из облезлой Рубановки вылезти, а уже свой в высшем свете… кавалер и гвардейский поручик… порхает на балах и часто видит в Зимнем царя… Я в его годы не смел и мечтать об этом, – косился на дочь и Рубанова генерал. – Ишь как Машеньку развеселил… Что за вздор, интересно, несет, коли она так смеется? – занервничал Владимир Платонович. – А мать его, значит, оставила мирскую суету… жаль, пылкая была женщина», – вздохнул он и стал шептать партнерше любезности.

Рубанов чувствовал необычайную легкость в теле и подъем духа. Он грациозно и ловко вел даму, чуть касаясь ее, и наслаждался капризной прядью, щекочущей шею, и мягким светом зеленых глаз. Он упивался танцем, музыкой и ощущением бесконечной радости от близости своей мечты… И – о Боже! Она улыбалась ему, говорила с ним, и ладонь ее касалась его руки. Он ощущал ее дыхание, гибкий стан и тонкий аромат духов… И это не сон! А может, сон?..

Рубанов сладко зажмурился, прекратив кружение люстр, лиц и стен, и тут же раскрыл глаза, чтобы снова увидеть Ее.

«Господи! Если есть на свете счастье… – думал он, – то я познал его! Прекраснее, наверное, ничего не будет!..»

– Мари! – прошептал он.

– Что?.

А ему просто приятно было произнести ее имя. Ощутить его на своем языке, отведать вкус этого слова… Оно жило в нем, вдохновляло его и делало сильным и счастливым.

– Мари! – опять прошептал он, а может, произнес ее имя мысленно…

Это было приятно, словно поцелуй на губах.

– Не слышу! – смеялась она. – Говорите громче.

На миг глаза их встретились, и он утонул в ее взгляде, чувствуя, что пожелай она сейчас звезду, он сорвет ее с неба, пусть от этого гибнут миры и рушатся галактики… Что ему до какого-то там мироздания, ежели ей захотелось звезду…

Но, к сожалению, после танца она пожелала лишь воды. Отняв у перепуганного лакея поднос с лимонадом, он устремился к ней, заметив краем глаза загнанного в угол Оболенского и графинь Страйковских возле него.

«Не может всем на свете быть хорошо!» – философски отметил Рубанов, наливая в стакан лимонад и протягивая Мари.

– Куда вы столько?! – смеялась она. – Я собираюсь пить, а не тушить пожар.

Блаженно улыбаясь, Максим допил воду, касаясь стакана в том месте, где недавно были ее губы. «Чудо как хорошо!» – усадил даму на небольшой диванчик и сел рядом, будто случайно коснувшись сукном мундира ее обнаженного локтя. Отдернув руку и чуть покраснев, она стала всматриваться в танцующих. «Лишь недавно танцевала со мной и вот уже краснеет от малейшего прикосновения», – поразился Максим.

Неожиданно они почувствовали какую-то смутную неловкость, волной накатившую на них и заставившую отодвинуться друг от друга к подлокотникам дивана.

Максим мучительно искал что сказать… все слова казались наивными, пустыми и глупыми в сравнении с тем чувством, которое он ощущал к этой невысокой, хрупкой девушке.

–А вон мой пап`a, – произнесла она, вглядываясь в зал.

– Я был в вашем парке в прошлом году…– будто выискивая ее пап`a среди танцующих, сказал Рубанов и повернулся к ней.

– Да-а?! – чему-то обрадовалась она, в свою очередь поворачиваясь к нему и обволакивая своим взглядом и улыбкой.

«Ой! Когда я привыкну к ее глазам?.. – чувствуя, как краснеют щеки, подумал Максим. – Словно мальчишка пятнадцатилетний смущаюсь».

–…Деревья как раз сбрасывали лист… под ногами шуршит… приятно так… я детство вспомнил… и вас в нем… – путаясь в словах, сумбурно заговорил он.

– И что вы вспомнили? – заинтересовалась она, чуть придвигаясь – не на весь же зал кричать.

Он тоже чуть придвинулся к Мари, чувствуя, как проходит неловкость.

– Вспомнил маленькую девочку, – улыбнулся краешком рта, – с прекрасными глазами…

– Скажете тоже! – с удовольствием произнесла она, опять краснея.

– А потом эта девочка поцеловала меня… вот сюда! – показал на щеку.

– Этого не было! Стыдно неправду говорить, – укоризненно прошептала Мари, еще сильнее покраснев и потупившись.

– …И подарила золотой крестик, который с тех пор ношу на груди, – приложил руку к вицмундиру.

– Боже мой! Неужели это правда? – откинулась она на мягкую спинку дивана, случайно при этом задев туфелькой ногу Рубанова.

Взрывная волна пронеслась по его телу, постепенно поднимаясь к сердцу и заставляя его биться с бешеной скоростью.

– Истинная правда! – дрогнувшим голосом пылко воскликнул он.

– Тише! – приложила она палец к губам. – Вполне вероятно, что вы все выдумали, дабы позлить меня!

– Ничего я не выдумал, – оглянувшись по сторонам, быстро расстегнул пуговицу и показал ей крестик.

– Простите, что отрываю вас от душеспасительной беседы на божественные темы… – откуда-то сбоку возник Нарышкин, держа под руку Софью.

При этих словах та ехидненько поджала губки и прищурилась.

«Делать, что ли, нечего? – возмутился в душе Рубанов. – О кирасе, видимо, подзабыл…»

– …Но не угодно ли будет господину поручику представить нас даме?

– Нахалы!– незаметно для Мари шепнул Максим в сторону Нарышкина и Софи, поднимаясь с дивана.

Те расплылись в улыбке, будто услышали комплимент.

Софи при этом сделала книксен. Мари ответила ей и позволила Нарышкину поцеловать свою ручку.

«Наглец! Каков наглец!» – кипел Рубанов, но представил всех ровным голосом.

– Оч-ч-ень приятно! – бормотал Нарышкин, пытаясь еще раз поцеловать ручку.

Софья, улыбаясь, ревниво сморщила носик.

– Надеюсь, мы будем друзьями, – бубнил Серж.

«Экий беспардонный тип! Лимонной, что ли, хватил? – злился Максим. – Ну конечно, это не с турком воевать…»

Юные дамы смерили друг дружку оценивающим взором, высчитывая в уме плюсы и минусы соперницы, затем улыбнулись и взяли под руки кавалеров.

– Разрешите пригласить вас на танец, – обратился Максим к своей даме, услышав звуки музыки, но танцевать ему не пришлось.

Дорогу загородила мощная фигура Гришки Оболенского с вцепившейся в его руку Страйковской-младшей. За то время, что ее не видел Рубанов, юная графиня явно изменилась – она целеустремленно искала жениха… Лицо ее от этого приняло хищное выражение. Глаза перескакивали с мужчины на мужчину, а ноздри трепетали, словно у загнанной кобылицы. На свою маменьку она не надеялась – приходилось устраиваться самой. Графиня крепко держала пойманную жертву и, даже когда Оболенский, страдальчески морщась, словно от зубной боли, представил ее собравшимся, она не выпустила его локоть и книксен сделала, приподняв край платья одной рукой.