Разрубленное небо
Шрифт:
Выслушав Хидейоши, Артем рассудил так: главный тут у них, как ни крути, сиккэн. Как однажды выразился старенький ицудовский дзито, слегка перебрав с саке, император — это всего лишь печать, которой каждый клан хочет завладеть, чтобы ставить ее на свои указы. Посему Артем решил прислушаться к рекомендациям лица, в чьих руках находится реальная власть в Ямато…
В зале церемоний повисла, пауза и Артем понял, что пришло время благодарить за дар. Что он и сделал, прямо-таки рассыпавшись в благодарностях, не скупясь на патоку и елей. Вспомнил, понятное дело, богиню Аматэрасу, и любовь подданных, и благоволение Небес, и все остальное, что полагалось, и даже что-то добавил от себя, пышное и витиеватое. Чувство меры помогло все же вовремя остановиться.
И тогда опять заговорил император:
— За заслуги перед Хризантемным троном и народом страны Ямато я дарую тебе, Ямомото-Белый Дракон, и твоим потомкам право на ношение самурайских мечей. За заслуги перед Хризантемным троном и народом страны Ямато я дарую тебе, Ямомото-Белый Дракон, титул даймё. Быть посему.
Что-то это мучительно напоминало Артему из его прошлой жизни, а вот что именно, никак вспомнить не мог… ну, когда задним числом пышно утверждают то, что и так уже имеет место быть? Хотя справедливости ради следовало отметить, что без сегодняшнего утверждения, без легитимизации, так сказать, полноценным даймё он себя чувствовать не мог. Теперь другое дело, теперь он законно может ходить гоголем по всей Японии, сквозь зубы высокомерно цедить нижестоящим: «Я — даймё, а вы — никто». И сопровождать эти слова презрительным плевком.
Артем ожидал услышать что-то и об исполнении им должности сюго. Но император замолчал и вроде бы ничего более говорить не собирался. «Ну да, — вдруг сообразил Артем, — дела исключительно административные к нему никакого касательства не имеют, это все находится в полном и безраздельном ведении управляющего страной, то есть сиккэна. Это у него надо узнавать насчет сюго».
В зале церемоний снова повисло молчание, которое почему-то так и тянуло поименовать тягостным. Артем между тем едва сдерживался, чтобы не ляпнуть: «И это все?» Веер, слов нет, хорош, признание самурайских мечей и титула даймё — тоже неплохо, однако… ну, если честно… если руку на сердце… то можно было бы и еще подкинуть милостей и щедрот победителю монголов, спасителю Японии и просто хорошему человеку и самураю Артему-Ямомото.
Да, конечно, едучи сюда, Артем не исключал такой вероятности, что его начнут казнить прямо с дворцового порога. Но раз казнить нельзя, а можно осыпать медалями, тогда совсем другое дело, совсем другие ожидания. И Артем смело и уверенно ожидал дарование земель. Потому как самурай с землей и безземельный самурай — это два разных самурая. С должности сюго (а в ней его утвердят, в том Артем отчего-то не сомневался) могут и попереть, а земля всегда останется при тебе, перейдет твоим детям. Земля — это надежность. М-да, Артем почувствовал себя несколько обделенным…
Но — ничего не поделаешь! — пришлось по новой благодарить императора за милости, практически слово в слово повторяя предыдущее благодарение. Церемония должна продолжаться.
Отбарабанив положенное, Артем уже приготовился подниматься с колен и идти… куда там идут после зала церомоний? Неплохо бы, кстати, и на праздничный обед.
Однако, как выяснилось, с обедом придется повременить.
— А теперь, Ямомото-сан… — на сей раз в голосе молодого императора зазвучали нотки, заставившие Артема насторожиться, — тот, кого зовут Белым Драконам, яви нам одно из твоих чудес, молва о которых давно доходит до Хэнай!
«Ах ты сволочь императорская, — со злостью подумал Артем, — взял и все испортил. Вместо веселого банкета крутись теперь как карась на сковороде. Чудеса тебе, блин, являй. Хорошо, что я такой умный…»
Нет, действительно хорошо быть умным, и Артем таковым, по всей видимости, был, потому как предвидел нечто подобное. Еще в Ицудо, еще до отъезда в столицу, прикидывая, что и как может быть, он предвидел и подобный вариант. А раз предвидел, то и подготовился.
Изрыгать огонь в присутствии августейшей особы он посчитал пошлостью, не ярмарка, чай. Можно было подготовить какой-нибудь примитивный технический трюк, однако техника есть техника, всецело на нее полагаться нельзя, во всяком случае, Артем всегда испытывал инстинктивное недоверие к технике, даже к самой развитой. Вероятно, отчасти поэтому и пошел не в иллюзионисты, а в воздушные гимнасты, где человек зависит только от самого себя. Ну а тот же гелиограф мог заинтересовать сиккэна или военачальников, но императора — вряд ли. Сугубо придворному человеку трудно было бы оценить все выгоды, что сулит подобное изобретение…
Артем выбрал для показного чудотворства другую… штуку. О штуке этой он вспомнил задолго до приглашения в столицу. Сперва он хотел было пустить ее в ярмарочную продажу, но потом передумал. Штука все же была достойна другой судьбы, нежели просто стать одним из предметов ярмарочной торговли. Ведь штука была не просто штукой, а тем, что сами японцы еще не изобрели, но изобретут чуть позже, и это станет одним из их национальных достояний, чем они станут гордиться перед другими народами вместе с карате, анимэ и мечом-катана.
— Мой император, — сказал Артем. — Я явлю чудо. Даже несколько чудес. Почему бы и нет? Только вели принести несколько листов бумаги, мой император.
Пока император распоряжался, пока самурай Каширо неспешно и важно направлялся к двери, ведущей в галерею, что, в свою очередь, вела к личным покоям императора, пока ждали его возвращения, Артем сидел все в той же, малость поднадоевшей ему позе — глядя в циновки. Ну да, циновки в главном зале Дайдайри и, возможно, во всей островной империи замечательные, из лучшей соломы, на вид свежие, будто только что постелили. Но все равно — сколько ж можно на них пялиться! Сегодня ночью, полагал Артем, ему будут сниться только циновки.
Вернулся Каширо с листами бумаги. Испросив императорского соизволения — куда ж без него! — и получив в ответ кивок, отдал листы Артему.
— Посмотри, мой император, на мои руки, — Артем беззастенчиво пользовался фразеологией эстрадных фокусников. — Ты видишь в них простой лист бумаги. Сейчас на твоих глазах этот лист превратится в журавля…
За разговорчиками он перегибал бумагу, складывал ее по изгибам, в нужных местах надрывал. Ну, вот и готово…
— Возьми, Сын Неба! — Артем вытянул перед собой руки, в которых держал поделку из бумаги.
Разумеется, император не скатился с возвышения, чтобы подбежать к Артему. Было кому забрать из рук Белого Дракона бумажное чудо и принести его правителю. Тот самый Каширо и забрал. Видимо, в этой церемониальной расстановке шестерить полагалось именно ему.
— Одной рукой держи птицу под брюхом, мой император, — инструктировал монарха Артем, — другой рукой потяни за хвост…
До Артема донесся заливистый императорский смех. Уже не боясь нарушить церемониал, бывший цирковой гимнаст поднял голову и взглянул на монарха. Император тянул бумажную птицу за хвост, и птица взмахивала крыльями, как, собственно, птице и полагалось согласно ее конструктивным особенностям. Монарх был счастлив, как дитя. Впрочем, дитем он и был — и по возрасту недалеко ушел, и по… заматерелости, так сказать, духа и тела. Да и где ему было заматереть при парниковой дворцовой жизни. Это раньше — о чем вздыхали старые самураи — императорские дети мужеского полу отдавались на воспитание в самурайские дома, где их с рассвета до заката гоняли наряду с остальными воспитанниками более низкого звания. Но те времена давно прошли, ныне же император почти не покидает пределы императорского городка не то что в детском возрасте, но и в возрасте более зрелом. А искусственный мир Дайдайри явно не способствует ускоренному взрослению.
Император продолжал разглядывать бумажную птицу, все никак не мог нарадоваться ей, а Артем сложил уже второй поделку. Самолетик. То есть это Артем знал, что сие бумажное изделие зовется «самолетик», здешним людям придется презентовать его как еще одну птицу.
— Мой император, взгляни еще на одно чудо! — Артем поднялся на ноги. С пола самолетик запускать было неудобно. — Я превратил лист бумаги в птицу, которая умеет летать!
Наверняка самовольным вставанием Артем грубо нарушал церемониал, но о церемониальных тонкостях, похоже, никто сейчас вспоминать не собирался.