Чтение онлайн

Между нами повисает тишина, нарушаемая лишь мягким мерцанием свечей на древнем камне.

— Я думал, что защищаю тебя, храня секреты. Вместо этого я предал твое доверие. Ты заслуживаешь лучшего, чем полуправда и ложная безопасность. — Я тяжело сглатываю. — Я никогда ни о чем не просил в своей жизни, Таш. Но сейчас я умоляю дать мне шанс доказать, что я могу быть честен с тобой, даже когда правда ужасна.

Мягкая улыбка играет в уголках рта Таш. — Встань с колен, Дмитрий. Ты помнешь этот смехотворно дорогой костюм.

Легкость в ее голосе вызывает во мне облегчение. Я остаюсь на коленях, упиваясь ее видом. — Костюм можно заменить. Тебя невозможно.

— Все, чего я хочу, — это честности между нами. — Она подходит ближе, ее пальцы касаются моего подбородка. — Абсолютной честности.

У меня сжимается в груди. Я ловлю ее руку, прижимая к своей щеке. — Когда мне было шестнадцать, я наблюдал, как умирала моя мать. — Слова застревают у меня в горле. — Она была единственным человеком, который видел дальше фамилии и ожиданий. Которая любила меня таким, какой я есть.

Пальцы Таш дрожат на моей коже.

— После этого я построил стены. Превратил все в транзакции, статистику и вероятности. Легче управлять цифрами, чем чувствовать. — Я целую ее ладонь. — Затем ты пришла на заседание правления, бросив вызов всему, что, как я думал, я знал о контроле.

— Дмитрий...

— Ты напомнила мне ее — не внешностью, а тем, как ты видишь сквозь фасад, как ты требуешь правды, даже когда это неудобно. — Я закрываю глаза. — Я убегал от настоящих эмоций с тех пор, как потерял ее — пока ты не заставила меня чувствовать снова.

Это признание оставляет меня беззащитным, обнаженным так, как я не позволял себе быть десятилетиями. Но ради нее я лишусь всякой защиты, которую сам построил.

Руки Таш сжимают мои плечи, поднимая меня на ноги. Мои колени протестуют после того, как я стою коленями на мраморе, но я едва замечаю дискомфорт, когда она изучает мое лицо.

— Это. — Ее голос срывается. — Это то, что мне было нужно. Ты, настоящий со мной.

Она целует меня, нежно и уверенно, и последние стены во мне рушатся. Я обнимаю ее, притягивая ближе, ощущая вкус соленых слез — ее или моих, я не уверен.

— Я люблю тебя, — выдыхаю я ей в губы. — Я никому не говорил этих слов со времен моей матери. Никогда не хотел. Никогда не думал, что смогу.

Ее пальцы запутываются в моих волосах, когда она отстраняется ровно настолько, чтобы встретиться со мной взглядом. — Скажи это снова.

— Я люблю тебя, Таш. — На этот раз слова даются легче, как прорыв плотины. — Мне нравится твоя страсть, твой вызов, то, как ты видишь сквозь каждую маску, которую я ношу.

Она целует меня снова, глубже, отчаяннее. Я прижимаю ее спиной к витрине, осторожно, чтобы не потревожить предметы, которыми она дорожит.

— Я тоже люблю тебя, — шепчет она. — Помоги мне Бог, я пыталась не любить. Старался быть умной, держаться на расстоянии.

Я спускаюсь поцелуями по ее шее. — Мы оба ужасно держимся на расстоянии.

— Мне нравится, что ты все это устроил. — Ее руки скользят под мой пиджак. — Что ты точно знал, что для меня важно.

— Я проведу остаток своей жизни, изучая, что для тебя важно. — Я снова овладеваю ее губами, вкладывая в поцелуй двадцать лет запертых эмоций. — Больше никаких секретов. Больше никакой полуправды.

Она тает рядом со мной, и я впервые за десятилетия чувствую себя цельным. Завершенным. Тщательно возведенные стены, которые я поддерживал с тех пор, как увидел смерть моей матери, рушатся под прикосновением Таш, под тяжестью трех слов, которые я никогда не думал, что произнесу снова.

— Ты нужен мне. — Ее слова посылают волну желания сквозь меня, когда она отстраняется от моего поцелуя.

Мое тело реагирует, твердея, когда я поднимаю ее и укладываю на толстое одеяло, которое я приготовил для нашего пикника. Но сегодня вечером никто из нас не думает о еде.

Мягкий свет свечей ласкает ее кожу, подчеркивая каждый изгиб. Я не могу перестать смотреть на нее и прикасаться к ней.

Я цепляю пальцами бретельки ее платья, снимая ткань с ее плеч, обнажая ее дюйм за дюймом. Мои глаза блуждают по ее телу, пока я полностью раздеваю ее, запоминая вид ее наготы.

Затем я раздеваюсь догола, сбрасываю пиджак и нетерпеливыми руками расстегиваю рубашку. Я наблюдаю, как ее глаза расширяются, когда она замечает три повязки на моих ранах, которые еще заживают.

Пальцы Таш проводят по краю повязки на моей груди, ее прикосновение легкое, как перышко. — София сказала мне, что в тебя стреляли три раза. Я и не подозревала...

— Ничего страшного. — Я ловлю ее руку, прижимая ее к своей коже. — Врачи выписали меня несколько дней назад.

— Три раза — это не пустяк. — Ее глаза темнеют от беспокойства. — Ты мог умереть.

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее. — Бывало и хуже.

— Мне от этого не становится лучше. — Она приподнимается на локте, критически изучая раны. Она поднимается с одеяла, чтобы нежно поцеловать каждую повязку, ее теплые губы касаются моей кожи. — Не смей снова попадать под пули.

Я опускаюсь на нее, кожа к коже, и проскальзываю в нее. Мы оба стонем от интимной связи, прижимаясь лбами друг к другу и смакуя ощущения.

Я начинаю двигаться в мягком нарастающем ритме, подпитываемым страстным желанием и необходимостью быть как можно ближе. Я страстно целую ее, давая ей понять без слов, как сильно я скучал по этому. Скучал по нам.

— Ты такая приятная на ощупь. — Я переплетаю свои пальцы с ее, удерживая ее руки над головой, когда вхожу в нее. — Боже, Таш, я скучал по тому, что был внутри тебя.

— Дмитрий... — Ее голос — затаившая дыхание мольба, ее тело движется под моим с идеальной синхронностью.

Я перемещаю свой вес, меняю угол наклона, желая отдать ей все, желая удостовериться в том, что мы созданы друг для друга в этот единственный момент.

Обычно я жажду контроля, но с Таш я теряю себя в капитуляции. Наши тела движутся вместе в чувственном танце, который говорит о глубине нашей связи. Она выгибается подо мной, ее пальцы запутываются в моих волосах, вгоняя меня глубже в нее. Ее дыхание учащается, когда ее пальцы спускаются по моей спине, ногти нежно царапают кожу.