Чтение онлайн

– Здесь, точно здесь, – и показала рукой, – именно там на этой насыпи я и упала. Я и увидела впервые Уиллингби!

Ее голос сорвался и резко затих. Но вскоре она добавила:

– Я так искренне рада, что теперь могу смотреть на это роковое место, и мне почти не больно! Сможем ли мы когда-нибудь спокойно говорить о нем, Элинор? – неуверенно спросила она, – Или этого не следует делать? Я могу говорить об этом хоть сейчас, я надеюсь, нет, я просто обязана это сделать!

Элинор осторожно попросила ее быть откровенной.

– Что касается сожалений, – сказал Марианна, – Я уже прошла через это и теперь всё для нас обоих так далеко. Я не собираюсь рассказывать тебе, какими были мои чувства к нему, но скажу какие они сейчас. В настоящее время, если я и могу быть довольна, то только одной вещью. Если бы я только знала, что он не всегда меня обманывал, не всегда играл мной… Но кроме этого, если бы я могла быть уверена, что он никогда не был таким плохим, каким его представляет мое воображение, с тех пор, как эта несчастная девушка…

Она остановилась. Элинор обрадовалась, кажется, сама судьба предоставила им удачный повод поговорить о раскаянии Уиллингби.

– А если бы ты была в этом уверена, стало бы тебе легче?

– Да, потому что я всё время думаю только об этом! Это ужасно подозревать человека, который был таким, каким он был со мной, но и иметь еще как-то неуправляемое чувство, которое меня охватывает…

– А, что сейчас? – спросила ее сестра, – Как ты сейчас оцениваешь его поступки?

– Я его считаю… О нет! Я считаю его всего лишь непостоянным, всего лишь непостоянным! Не больше!

Элинор молчала в нерешительности, не зная, рассказать ли ей все сейчас или подождать, пока Марианна совсем окрепнет. Они провели еще несколько минут в тишине.

– Я боюсь думать о том, что он совсем невиновен в этой ситуации, – сказала Марианна со вздохом, – Я хочу, чтобы он тоже страдал в душе. Как страдаю я, это было бы справедливо. Я хочу, чтобы он тоже мучился!

– Ты хочешь сравнить его чувства со своими?

– Нет, поздно сравнивать с тем, что было. Я сравниваю с твоими.

– С моими? Но ведь наши положения едва ли похожи между собой.

– Наши ситуации достаточно похожи, но переживаем мы их по-разному. Нет, моя дорогая Элинор, не давай твоей доброте защищать то, что твоя справедливость хочет осудить. Моя болезнь дала мне возможность подумать и оценить все то, что произошло. Я считаю прошлое, я сужу по своему собственному поведению, с самого начала нашего знакомства с прошлой осени, и не нахожу ничего больше, как просто бесстыдство по отношению ко мне, и желания доброты к другим. Я вижу, что мои собственные желания подготовили мои собственные страдания, и что мое собственное желание стойкости при таких обстоятельствах и подвели меня к самой могиле. Моя болезнь, я это хорошо знаю, была медленно подготовлена мной самой из-за небрежности по отношению к собственному здоровью. Если бы я умерла, то это было бы простое самоуничтожение! Я не понимала всей опасности, пока не выздоровела, но по тем чувствам, которые это мне принесло, я догадываюсь, что в своем выздоровлении основой было только мое желание выжить! Мое ж искреннее желание – не оставить вас и моего Бога – все это и не убило меня сразу! Если бы я сейчас умерла, то какими ничтожными я бы вас всех оставила, моих сиделок, моих друзей, мою сестру!

Тебя, которая могла видеть всю раздражительность моих последних дней, которая знала все каждый тайный шепот моего сердца! Как я могла оставить о себе такое воспоминание! И наша мать, тоже! Как ты смогла бы ее утешить! Я не могу передать свое отвращение тогда бы к себе! И, когда бы я не смотрела назад, я вижу некоторые обязанности невыполненными. Похоже, что все, чем-то обижены мной! Доброта, такая искренняя доброта со стороны миссис Дженнингс, а я ответила ей своим неуважением! А Миддлтоны, а Палмеры, а Стилс, с каждым, кто был знаком со мною, я была не права, пусть в малом, но была не права! И по отношению к Джону, к Фанни, даже и к ним. Я дала всем им меньше, чем должна была дать. Но ты больше чем все, больше чем моя мать, ошиблась во мне! Я, и только я, знаю твое сердце и его печаль. И какое это оказало влияние на меня? Никакого, что могло бы разделить твою печаль! Твой пример должен быть всегда передо мной, но чем он был полезен для меня? Была ли я более внимательна к твоему состоянию и положению? Разве я пыталась немного приободрить тебя, сделав вид, что я понимаю тебя, и что от этого мне становится будто лучше? Нет! Нет, хотя я знала, что ты также несчастна. Когда я даже верила, что тебе лучше, разве я старалась не говорить с тобой о беде? Нет, я разрешала своей печали делиться с тобой, и сожалеть о том, что тоже могло очень уколоть тебя. Вот поэтому, я не могла позволить себе покинуть тебя в таком состоянии жалости ко мне!

Здесь она резко остановилась, чтобы перевести дух. Элинор не стала ее перебивать, хотя эти слова и льстили ее гордости. Затем Марианна продолжала:

– Ты такая славная. И будущее докажет справедливость моих слов. Я разработала свой план, и, если он удастся, я и мои чувства будут управляемы, а мой дух тверд. Они все больше не будут так беспокоиться обо мне. Я теперь буду жить только ради своей семьи. Ты, моя мать и Маргарет – это теперь весь мир для меня, и вы разделите мои чувства между собой. От вас, и из этого нашего дома я теперь никуда уже не уеду, а если я и уйду в другое общество, то это только будет значить, что мой дух сломлен, мое сердце изменилось, и что я пользуюсь добротой и прелестью жизни, не отдавая ей должное! Что же касается Уиллингби, то рано или поздно я обязательно прощу его. Воспоминания о нем со временем можно пережить, без всяких особых условий или стечений обстоятельств! Мне необходимо время, чтобы всё понять и принять.

Она замолчала, и добавила с нежностью:

– Если бы я только могла заглянуть в его душу, все стало бы намного легче!

Элинор в это время все еще сомневалась, надо ли или не надо всё рассказать сестре именно сейчас. И, наконец, решилась.

Она начала этот разговор издалека, осторожно, взвешивая каждое слово. Чтобы ненароком не ранить Марианну и преподнесла всё так умело, что в ее рассказе было много сказано о его искреннем раскаянии и почти ничего о его сильных душевных муках и о том. Что он по-прежнему любит Марианну.

Взволнованная Марианна не могла произнести ни слова, она опустила глаза и боялась взглянуть на сестру, ее бледные губы дрожали. Казалось, она боится даже дышать, чтобы громким вздохом не спугнуть откровенность. Каждый звук, каждый слог, она ловила с жадностью, наконец, ее руки сами собой потянулись к руке сестры, и тихие слезы покатились по щекам.

Элинор, крепче обняв Марианну, решила, что первая прогулка и история Уиллингби утомили ее сестру. Она осторожно повела ее по направлению к дому, и пока они не подошли к дверям, они всё время говорили только о Уиллингби. Можно было только представить, какие мысли и какое любопытство овладевали ею, но ни один вопрос не был задан и не продолжил беседу, и эти славные минуты взаимопонимания были самыми приятным за все время прогулки. Когда они зашли в дом, Марианна произнесла только два слова: «Скажи маме». Эти слова были произнесены в слезах. Она отошла от сестры и поднялась медленно наверх.

Элинор не пыталась ей возражать, так как заранее была готова почти к такому восприятию своего рассказа, и направилась к матери, чтобы до конца выполнить свое предназначение.

Миссис Дэшвуд не могла спокойно слышать ни слова в оправдание своего бывшего протеже. Она согласилась снять с него обвинения в некоторых его преступлениях, пожалела его и даже пожелала ему счастья. Но ее прежнее доверительное отношение к нему ушло безвозвратно. Ничто не могло оправдать его предательства доверчивой и наивной Марианны. Ничто не могло заставить забыть те последние страдания, которые он принес ее дочери и далекой Элизе. Теперь ничто не могло возвратить ему прежнее место в их жизни и хоть как-то поколебать шансы полковника Брэндона.

Если бы только миссис Дэшвуд услышала эту историю от самого Уиллингби, то, возможно, это произвело бы на нее большее впечатление, чем то, которое оказала эта история из уст Элинор. Но Элинор не пыталась защищать Уиллингби, да и это ей было не под силу. Она не собиралась навязывать кому-либо свое собственное мнение о нем, а лишь пыталась рассказать правду и только правду, не давая поводов для новых несбыточных мечтаний.

Вечером, когда они снова собрались все вместе в гостиной, Марианна первой заговорила о нем, но это произошло самой собой, без какого-то умысла, судя по тому беспокойству, с которым она сидела, ее яркому румянцу, когда она говорила, и ее меняющемуся голосу, выдающему волнение.