Чтение онлайн

Короче говоря, прогрессивный примат откровенно проигнорировал осевую стратегию большинства и, поставив на маргинальность, не прогадал. Вынужденный импровизировать на каждом шагу, он получил долгосрочное эволюционное преимущество. А когда человек освоил речь, овладел огнем и перешел к регулярной орудийной деятельности, эволюция и вовсе понеслась вскачь. Изначальная маргинальность рода Homo обернулась дополнительным измерением.

Дело в том, что любой биологический вид (и человек здесь не исключение) получает в наследство от предков полный набор разнообразных поведенческих программ. Инстинкт отнюдь не противоречит разуму. Рассудочная деятельность составляет как бы второй этаж поведения, она не игнорирует унаследованные программы, а плодотворно сотрудничает с ними. Если бы человек, как и все прочие животные, продолжал развиваться спокойно и неспешно, естественный отбор рано или поздно привел бы противоречивые программы в соответствие друг с другом. Лишнее было бы убрано, что-то – подчищено, и на выходе получился бы очередной биологический вид, идеально вписанный в среду.

Карту будня смазал стремительный социальный прогресс. Речь позволила надежно фиксировать в длинном ряду поколений ценные навыки, и критерием успеха популяции отныне стали не унаследованные с генами полезные признаки, а внегенетически передаваемая информация. Неторопливый отбор оказался в значительной степени не у дел, поневоле вынужденный плестись в хвосте скоропалительных социальных перемен. Сметанные на живую нитку многочисленные врожденные программы заработали хаотично и абы как, и такая лихорадочная зигзагообразная гонка в конце концов привела к тому, что проект Homo был спущен со стапелей эволюции в черновом, наспех набросанном варианте. Недоделки и недоработки стали его имманентной чертой, и этот первородный грех пребудет с нами уже навсегда. Таким образом, человек по крайней мере дважды маргинал: во-первых, он начал свой бег к зияющим высотам царя природы с обочины эволюции, а во-вторых, не единожды споткнулся о социальность, вынырнувшую внезапно, как черт из табакерки, и сбившую ему дыхание. Поэтому гордое имя Homo sapiens мы вправе заменить на скромное и неприметное Homo marginalis, каковое и вынесено на обложку этой книги. И если вы, уважаемый читатель, желаете побольше узнать о непростом и извилистом пути четвертичного примата в люди, вам эту книжку следует непременно прочесть.

Но чтобы не заплутать ненароком на развилках эволюции, танцевать придется от печки.

Подавляющее большинство граждан загадочным образом упорно не желает происходить от обезьяны. Карикатурно похожий на человека примат вызывает у них отталкивание на подсознательном уровне. Но темные импульсы подсознания нельзя подавать к столу в натуральном виде, поэтому психика норовит облечь их в благопристойные одежды и только потом дает им путевку в жизнь. Отсюда и произрастают экстравагантные теории, возводящие род людской к неведомым инопланетянам или таинственной древней расе, населявшей нашу планету в незапамятные времена. А вот современный человек, оказывается, страшно деградировал и в подметки не годится своим далеким предкам, которые с помощью неведомых психополей умели творить самые настоящие чудеса. Небезызвестный уфимский офтальмолог всласть потрудился на этой делянке и выпустил в свет километры печатной продукции. Другой круг гипотез связывает становление человечества с некоей редкой мутацией, создавшей человека разумного буквально из ничего, как по мановению волшебной палочки. Большой популярностью пользуется также теория грандиозной геологической катастрофы.

И хотя все эти высосанные из пальца опусы до предела нашпигованы специальной терминологией, наукообразны они только по форме и покоятся на глубоком естественно-научном невежестве или являются сознательной фальсификацией палеонтологических данных. Отрадно только одно – их авторы все же не отрицают эволюции органического мира в принципе. При этом нельзя не отметить пикантного парадокса: пока речь идет о муравьях, пчелах или каких-нибудь галапагосских вьюрках, адепты модных гипотез не возражают. Дескать, пущай себе на здоровье эволюционируют сколько душе угодно. Когда же разговор заходит о человеке, рать атлантологов немедленно ощетинивается как еж. Произойти от дельфинов или неведомых исполинов древности, ну от тигров и львов на худой конец – это еще куда ни шло. Но от безобразных и нечистоплотных обезьян – извините-подвиньтесь! Вынести подобное унижение венцу творения не под силу. Как это было нелегко в позапрошлом столетии, так и сегодня, что называется, в лом.

Между прочим, эволюционные идеи отражаются в массовом сознании самым причудливым образом. И хотя все изучали в школе дарвиновскую теорию естественного отбора и читали кое-что о мутациях, представление об этих вещах у большинства людей (даже обезображенных высшим образованием) нередко самое что ни на есть пещерное. Мутации воспринимаются как нечто из ряда вон выходящее, а об отборе, который, напротив, изменчивость ограничивает, и вовсе, как правило, забывают. Накрепко усвоив расхожее мнение, что мутации являются материалом для эволюции и, следовательно, чем их больше, тем быстрее она идет, авторы популярных брошюр ничтоже сумняшеся пишут что-нибудь вроде: «Одна из популяций этих древних обезьян обитала в районе естественных выходов урановых руд, что, видимо, и послужило причиной их быстрой эволюции». Жуткая каша в голове! Автору этого великолепного пассажа совершенно неведома классическая работа выдающегося отечественного генетика С. С. Четверикова «О некоторых моментах эволюционного процесса с точки зрения генетики», опубликованная еще в 1926 году. Он показал, что природные популяции несут в себе огромный запас ранее произошедших мутаций, буквально впитывают их «как губка впитывает воду», а значит, исходный материал у эволюции всегда в избытке. Работа Четверикова была насквозь теоретической, а вот Н. В. Тимофеев-Ресовский (герой повести «Зубр» Даниила Гранина) уже экспериментально подтвердил справедливость этого положения, доказав исключительную насыщенность природных популяций дрозофил мутациями. Одним словом, отбору всегда есть с чем работать, даже если никаких урановых руд поблизости не наблюдается.

Более того, представления очень многих людей о естественном отборе до сих пор грешат самым вульгарным ламаркизмом, хотя, казалось бы, современная биология давным-давно отправила построения Ламарка в архив. Спросите человека с улицы, какой щенок скорее выучится трюкам на манеже – вшивый беспородный «дворянин» или благородный отпрыск из династии цирковых псов? Почти наверняка вам ответят, что конечно же цирковой – ведь все его предки работали на манеже. Разве могли не закрепиться в генах столь важные признаки? А ведь человек учил в школе, что приобретенные признаки не наследуются, что Август Вейсман еще в начале прошлого века на протяжении нескольких поколений рубил крысам хвосты, но так и не добился появления на свет бесхвостого потомства. Между прочим, когда журналисты пишут о генетических мутациях на общенациональном уровне (например, по поводу лености российского мужика), они оперируют в точности таким же малым джентльменским набором поверхностно понятого эволюционизма.

Итак, с псевдонаучными построениями все более или менее ясно. К сожалению, невозможно обойти вниманием и старую как мир идею о божественном происхождении жизни вообще и человека в особенности, которая переживает в наши дни, как ни странно, своеобразный ренессанс. Точка зрения, согласно которой весь тварный мир вынырнул из небытия по воле всемогущего творца, получила в науке название креационизма (от латинского creatio – «созидание»). Откровенно говоря, полемизировать с положениями креационистов как-то не хочется, ибо за последние двести лет Отцы Церкви не удосужились представить на суд почтеннейшей публики ни единого свежего аргумента и с упорством, достойным лучшего применения, продолжают апеллировать к авторитету Священного Писания. По большому счету тут и обсуждать нечего, поскольку ultima ratio (последним доводом) всех без исключения теологов является фундаментальный тезис о том, что акт божественного творения есть непознаваемое слабым человеческим разумом чудо и в таком качестве рациональному анализу не подлежит. Я бы и не стал попусту сотрясать воздух, если бы не очевидное и победное шествие православного фундаментализма, ставшее особенно заметным в родных пенатах в последнее десятилетие.

Если Ватиканский собор скрепя сердце в конце концов признал, что теория Дарвина правильно толкует вопросы происхождения человеческого тела (неуловимая душа, ясен пень, остается родовой вотчиной священнослужителей), то отечественные иерархи в лице своих отдельных представителей стоят непоколебимо: чужой земли не надо нам ни пяди, но и своей вершка не отдадим. Если бы так! Религия сегодня предельно агрессивна и наступает широким фронтом, усматривая бесовское начало в самых невинных умозаключениях. Кроме того, она высокомерна, вальяжна и как никогда далека от христианского смирения, поскольку чувствует крепкое плечо российской власти. Государство откровенно поставило на православную церковь, с упоением возрождая знаменитую уваровскую триаду – православие, самодержавие, народность. И хотя стоять в храмах со свечкой давно уже стало признаком хорошего тона, имеются серьезные сомнения, что количество истинно верующих существенно возросло. Вероятнее всего, в данном случае работает элементарный механизм функционирования больших систем: эпоха принудительного атеизма в одночасье приказала долго жить, и маятник конфессиональных пристрастий основательно качнулся в противоположную сторону. Сегодня только ленивый не толкует о духовности и не призывает оборотиться лицом к корням. Хочется верить, что с течением времени все постепенно устаканится, и он (маятник) займет приличествующее ему срединное положение. Впрочем, особенно обольщаться не стоит, поскольку Россия – страна малопредсказуемая.

Собственно говоря, толчком к написанию этой книги стала беседа с одним моим хорошим приятелем – человеком умным, начитанным и к тому же медиком по образованию. Когда разговор неожиданно свернул на дарвиновскую теорию естественного отбора и проблематику антропогенеза (обычной темой наших бесед были история и литература), он вдруг глянул на меня светло и остро и строго спросил: «Лева, неужели ты веришь во всю эту хрень?» Я поначалу даже растерялся, но потом, собравшись с мыслями, разразился великолепной и пылкой тирадой в защиту Дарвина, которая, по правде сказать, особенного успеха не возымела. Больше всего меня поразил не факт неприятия эволюции органического мира как таковой, а сама постановка вопроса: оказывается, учение о выживании наиболее приспособленных, с точки зрения моего оппонента, является предметом веры ровно в той же степени, что и библейский рассказ о сотворении Адама из персти земной.

С тех пор мне стала абсолютно ясна подоплека дискуссий в периодической печати, на радио и телевидении, где уважаемые люди с самым серьезным выражением лица утверждают, что дарвинизм на школьных уроках биологии следует преподавать наравне с альтернативными теориями, поскольку он является не более чем шаткой и плохо обоснованной гипотезой. Ученик, дескать, должен сам сделать выбор, проанализировав плюсы и минусы предлагаемых на рассмотрение концепций. Впору вспомнить скандальный «обезьяний процесс», взбудораживший Соединенные Штаты в 1925 году и закончившийся осуждением школьного учителя Джона Скопса, на протяжении нескольких лет совращавшего малых сих посредством изложения основ дарвинизма (по решению суда его оштрафовали на 100 долларов).

Бурное развитие технологий во второй половине XX века не остановило упрямых консерваторов. В 1981 году в Арканзасе и Луизиане был принят «закон о равном времени», предписывающий преподавать эволюционную биологию наравне с альтернативными воззрениями. Не успели его отменить, как в 1999 году, теперь уже в штате Канзас, экспертный совет вознамерился пересмотреть школьные экзаменационные стандарты по естественным наукам. Из новой редакции был выброшен не только дарвинизм, но и геологический возраст Земли, теория континентального дрейфа и общепринятая космологическая модель возникновения Вселенной в результате Большого взрыва. И хотя эти дикие поправки удалось в конце концов отменить, аналогичные предложения о пересмотре школьных программ сегодня рассматриваются еще в восемнадцати штатах. Так что я не особенно удивлюсь, если российские законодатели, заигравшиеся с реформой школьного образования и с упоением бегущие впереди паровоза, нагородят что-нибудь в том же духе.