Разведчик Вихров
Шрифт:
На этот раз скворечня осталась неподвижной, и капитан перешёл на поражение обеими башнями. С привычной зоркостью артиллериста он видел, как в туче разрывов полетели кверху глыбы бетона и брёвна. Он усмехнулся и после трёх залпов перенёс огонь на следующую цель. И снова скворечня вела с ним дружеский разговор на понятном только ему языке. В третью очередь огонь обрушился туда, где красный крестик на карте отметил склад горючего и боезапасов. На этот раз капитан накрыл цель с первого залпа. Над горизонтом пронеслась широкая полоса бледного пламени. Могучей, курчавящейся шапкой встал дым, пепельный, коричневый, озарённый снизу молниями. В нём исчезло всё: деревья, крыши, шест с тёмным квадратиком. Взрыв тряхнул почву, как землетрясение, и капитан с тревогой подумал о том, что он натворил в совхозе.
Запищал зуммер. С рубежа просили прекратить огонь. Моряки вышли в атаку и уже рвались в немецкие окопы. Тогда капитан передал команду Козубу, вскочил в приготовленный мотоцикл и в открытую помчался по полю. Его гнало нетерпение. От совхоза доносились пулемётный треск и щелчки гранат. Немцы, ошеломлённые мощью и меткостью огневого удара батареи, потеряв опорные точки, сопротивлялись слабо и отходили. Бросив мотоцикл, капитан открыто побежал полем к околице по тому месту, где накануне появление человека вызывало шквал свинца. С околицы уже мигали весёлые красные огоньки семафорных флажков, докладывая об отходе противника. Над садами плыл серебристый дым горящего бензина, и в нём глухо рычали рвущиеся боезапасы. Капитан торопился к зелёной крыше, среди надломленных тополей. Ещё издали он увидел у калитки вышедшую женщину, закутанную в платок. За её руку дер¬жался мальчик. Увидев бегущего капитана, он рванулся ему навстречу. Капитан с ходу подхватил его, вскинул в воздух и стал целовать в щёки, в губы, в глаза. Но мальчику, видимо, не хотелось в эту минуту быть маленьким. Он изо всех сил упирался руками в грудь капитана и рвался из его объятий. Капитан выпустил его.
Коля отступил и с нескрываемой гордостью, приложив руку к шапке, доложил:
— Товарищ капитан, разведчик батареи Николай Вихров боевое задание выполнил.
— Молодец, Николай Вихров, — сказал капитан, — благодарю за службу!
Подошедшая женщина с потухшими глазами и усталой улыбкой застенчиво протянула руку капитану.
— Здравствуйте! Он так вас ждал! Так ждал... Мы все ждали. Спасибо вам, родные!
Она поклонилась капитану глубоким русским поклоном. Коля переводил взгляд с матери на капитана и улыбался.
— Отлично справился!.. А небось страшновато было на чердаке, когда снаряды посыпались? — спросил капитан, привлекая его к себе.
— Ой! Как ещё страшно, товарищ капитан, — ответил мальчик чистосердечно-наивно, — как первые снаряды ударили — всё зашаталось, вот-вот провалится. Я чуть с чердака не махнул. Только стыдно стало. Дрожу, а сам себе говорю: «Сиди! Сиди! Не имеешь права!» Так и досидел, пока боезапас рванул.,. Тогда сам не помню, как вниз скатился!
Он захлебнулся от наплыва ощущений, сконфузился и уткнулся лицом в полушубок капитана, маленький русский человек, тринадцатилетний герой с большим сердцем, сердцем своего народа.
ВНУК СУВОРОВА
Сержант Горюнов лежал на прибрежном песке лицом вниз, половиной тела на суше, ногами в воде. Одна рука его была вытянута вперёд, другая — подмята под туловище, и на светло-золотой поверхности песка запеклось ржавое пятно. Глаза Горюнова были закрыты, и во всей позе была такая мёртвая неподвижность, что серенькая птичка, которая вприпрыжку бегала по песку в поисках пищи, нахально остановилась у самой его головы, скосила чёрную бисеринку глаза и сказала скороговоркой;
— Утоп-топ-топ...
Тогда Горюнов внезапно поднял голову, сердито взглянул вслед испуганно вспорхнувшей птахе и, скривив запёкшиеся губы, буркнул:
— Врёшь, капля! Ничего не утоп... Ещё поживём!
Он повернулся и сел, придерживая здоровой — правой — рукой гудящую и упрямо падающую на грудь голову. И, как сквозь туман, вспомнил всё.
В шлюпку, которой он командовал на переправе, угодил немецкий снаряд, когда она была совсем уже близко от берега, куда перевозила мотки телефонного кабеля. Горюнов только услышал вой снаряда и увидел слепящую вспышку. Грохота разрыва он, должно быть, не слыхал потому, что опередил звук и ушёл под воду, с силой вдавленный в глубину ударом воздушной волны. Как он добрался после этого до берега, он вспомнить не мог.
Горюнов взглянул на реку. Тёмно-серая, рябая от холодного дождя, она медленно несла вниз мутную воду, и на ней не было признака шлюпки и её команды — четверых дружков-связистов. Горюнов вздохнул и попытался встать, опираясь на руки, но левая подкосилась, и он опять упал лицом в песок, заскрипев зубами от боли. Горюнов взглянул на руку и только сейчас увидел разодранный рукав гимнастёрки, кровь и разорванное мясо ниже плеча. Он удивлялся, как ему удалось выплыть. Но удивляться было некогда. Нужно было перевязать рану и что-то делать дальше. Морщась и ругаясь, он достал из кармана индивидуальный пакет. Провощённая бумага выдержала купание. Горюнов вытащил из ножен финку, отрезал у плеча рукав гимнастёрки и сдёрнул его с руки. Разорвав зубами пакет, наложил подушечку на разорванные мускулы и туго забинтовал руку. Почувствовав наплывающую муть обморока, снова прилёг, глубоко дыша, пока не полегчало.
Тогда он решительно встал на ноги и прислушался. Сквозь мерный шум дождя глухо доносился грохот стрельбы, и Горюнов понял, что, пока он лежал на берегу, бой ушёл далеко вперёд. Возвращаться на свой берег он не мог. Одолеть всю ширину реки с недействующей рукой было не по силам. Оставалось догнать ушедшее с боем подразделение. Кстати, там можно будет найти санпункт, где как следует перевяжут руку. Горюнов устроил из куска найденной в кармане проволоки подвеску для раненой руки и, пошатываясь, побрёл в направлении стрельбы. Дождь усиливался, поливая и без того мокрого до нитки Горюнова. Его начало знобить. Он пожалел, что в разбитой шлюпке осталась маленькая фляжечка с заветным содержимым, и пошёл быстрее, чтобы согреться.
Размокшая чёрная луговая земля скользила под ногами, идти было тяжело, и Горюнов облегчённо вздохнул, когда, продравшись сквозь кусты лозняка, выбрался на высокую полосу берега. Перед ним дымились остатки обгорелых изб, над которыми чернели печные трубы. Война только что закончила здесь своё разрушительное дело и пронеслась дальше. Горюнов обошёл пожарище и по развороченным огородам вышел на тропку. Тропка привела его к спуску в овраг. Спуск был крутой, и Горюнов почти сполз по чавкавшей глине на дно оврага. Оглядевшись, он вдруг заметил, как по отвесному краю оврага медленно движутся, смутные сквозь стенку дождя, человеческие фигуры. Расстегнув кобуру, Горюнов направился к ним.
Укрываясь от дождя под навесом обрыва, понуро шагали несколько красноармейцев. Подойдя поближе, Горюнов увидел, что люди эти охвачены той мертвенной, одуряющей усталостью, которая бывает только на войне. Нахохленные, небритые, в измызганных грязью шинелях, они медленно брели, с трудом переставляя ноги.
— Здорово, земляки! — сказал Горюнов, нарочно весело.
Но никто не ответил на его приветствие. Понурив головы, люди думали свои усталые думы. И только после долгой паузы один, рябоватый, с посинелыми щеками, хмуро спросил:
— Табачку нет ли свернуть?
— Чудак, — сказал Горюнов, — где ж у меня табак? Вы только под дождём мокли, а я со своими связистами ещё в речке плавал на манер осетра; сам еле жив остался, да всё раскисло. Я у вас надеялся разжиться.
Снова водворилось молчание. Горюнов посмотрел на безразличные, истомлённые лица и вдруг рассердился.
— В чём дело, землячки? — спросил он. — Чёрта ли вы такие квёлые, как дохлые куры?
И опять после паузы, не поднимая головы, ответил тот же рябоватый: