Чтение онлайн

Нельзя забывать, что мы, воспитанники советской школы и ленинского комсомола, прежде всего думали о нашей любимой Родине, о нашем народе. Мы верили не только И.В. Сталину, но, самое главное, и чему нас учили: счастливому будущему – процветанию коммунизма не только в нашей стране, но и во всем мире. Ради этого большинство из нас были готовы рисковать жизнью, отдавать ее во имя идей, провозглашенных еще Владимиром Ильичем Лениным.

Наша беседа закончилась совершенно неожиданным заявлением Гендина. Обращаясь к Бронину, он дал указание, чтобы тот не забыл включить в список лиц, с которыми мне дано право на переписку, помимо моих матери и отца, еще и Елену Евсеевну. Моя малая осведомленность во всем, что будет сопряжено с моей работой, не позволила понять и это заявление комдива. Я не знал тогда, что смогу переписываться по специальным каналам только с теми лицами, которые будут включены в особую карточку моего личного дела.

Некоторое время спустя мы с комбригом Брониным прошли в его кабинет. Уже здесь, в спокойной обстановке, он сообщил, что на две недели я могу поехать в Ленинград, а по возвращении, предварительно позвонив еще, явиться непосредственно к нему, после чего я буду направлен на подготовку. Никаких уточнений не последовало.

Признаюсь, покинув эти кабинет и здание, я вновь оказался совершенно наедине с моими мыслями. Прежде всего, я задумался над вопросами, связанными с предстоящей подготовкой в области радиосвязи и шифрования. Уже тогда я понимал, что радистом быть сложно. Прежде всего, надо иметь хорошую память, почти музыкальный слух и разбираться в технике. Мог ли я надеяться, что сумею удовлетворить все эти требования? Что касается шифровальной работы, то, если в Испании на подводной лодке я шифровал небольшие сообщения, для этого был подготовлен специальный весьма краткий ключ. Подобным ключом, конечно, шифровать радиограммы или даже письменные сообщения с информацией будет просто невозможно.

Меня заинтриговал и вопрос, относящийся к переписке с родными и другими... Почему перечень этих лиц должен быть указан в какой-то карточке?

Медленно шагая, я приблизился к гостинице. Устроился в номере. Прежде чем поехать на вокзал, чтобы получить из камеры хранения мой чемодан, вышел на балкон. Я не узнал улицу Горького. Она стала значительно шире. Прежними остались только дома на той стороне, где находилась гостиница. Невольно задумался, как могло случиться, что после моего возвращения из Испании я этого не заметил. Я не мог понять, а что же случилось с домом 12 по улице Горького, где проживал мой дядя, на петлицах которого в то время красовалось два ромба. Неужели его с семьей переселили куда-либо на окраину?

Начались мои встречи с родственниками и друзьями, состоялся отъезд в Ленинград, но обо всем этом позже. Сейчас эту часть моих воспоминаний хочется полностью посвятить подготовке к новой работе и закончить прощанием с Москвой.

Краткая подготовка к новой работе

Я назвал этот раздел краткой подготовкой к новой работе, хотя теперь, скорее, мог бы назвать ее «слишком поверхностной» подготовкой. Постараюсь доказать правильность моего утверждения.

После краткого пребывания в Ленинграде я вернулся в Москву, и комбриг Бронин направил меня на машине в пригородный домик, где я должен был проживать и проходить подготовку. Здесь меня уже ждали. Была обеспечена полная конспирация. Перед тем как въехать во двор домика, понадобилось дать сигнал, чтобы охрана открыла большие, тяжелые металлические ворота. В домике мне была отведена отдельная комната. Как вскоре я узнал, там нас проживало только двое: одна миловидная женщина, как мне казалось, американка или, быть может, выдающая себя за таковую. Мы с ней почти не общались, так как я не владел английским языком, а она почти не разговаривала по-русски.

Буквально на следующий день специально выделенные в этих целях командиры начали готовить меня для работы на радиопередатчике, а попутно и на радиоприемнике. Я должен был хорошо освоить ключ Морзе для быстрейшей передачи радиосигналов. Мне надо было суметь на полуавтоматическом вибрационном телеграфном ключе «виброплексе» научиться передавать до 120–150 знаков в минуту, состоящих из точек и тире. Именно с их помощью мне предстоит направлять, как это, очевидно, предусматривалось по плану, по рации зашифрованные сообщения.

Однако задача состояла не только в передаче информации с помощью телеграфного ключа, но и в получении, в том числе заданий, поступающих из ГРУ по радиоприемнику. Вот тут-то и оправдались сомнения в части моих успехов в этой области. Я убедился, что у меня недостаточный слух, чтобы быстро понять и записать шифрограмму. Я этим поделился с Брониным, но он меня успокоил, сказав, что в моем распоряжении будет подчиненный мне грамотный, хорошо работающий радист. Я буду больше занят организационными вопросами, вопросами легализации не только лично меня, но и моих подчиненных.

По мнению комбрига, мне более важно освоить процесс шифровальной работы. Я должен был понять, что представляет собой ключ к шифровке текста, направляемого в «Центр», или дешифровки получаемого из «Центра» сообщения. Это была сложная работа, требующая определенной напряженности и умения. Сам ключ к способу шифрования текста сообщается только исполнителю, являющемуся доверенным лицом. Мой собеседник подчеркнул, что в «Центре» убеждены: наш код разработан весьма удачно и никем не может быть расшифрован. Именно поэтому ключ доверяется только одному конкретному лицу.

В данном случае я остался собой доволен. Процесс работы с шифровальным кодом освоил четко и быстро. Обучавший меня товарищ даже спросил, не связана ли моя общеобразовательная подготовка с математикой, арифметикой.

Умение шифровать мне очень помогло в дальнейшей работе уже за пределами Советского Союза, в моей многолетней связи с «Центром». Кстати, под словом «Центр» скрывалось Главное разведывательное управление РККА, а под определением «Директор» – его начальник. Об этом я тоже узнал в процессе моей подготовки.

Из проведенных в «домике» «углубленных» занятий по моей подготовке я, по существу, ничего не узнал, что представляет собой подлинная разведывательная работа. Видимо, объяснялось это только тем, что резидентура, в состав которой я должен был вступить, не была предназначена для непосредственной разведки, а должна была служить только президентурой связи», о чем я был предупрежден еще во время беседы с Гендиным.

Проживая в «учебном домике», я мог ненадолго ездить в Ленинград, а выходные дни даже проводить у моих родственников в Москве.

Очень важным было и то, что программа моих занятий была составлена таким образом, что я должен был часто посещать Главразведупр и, встречаясь с комбригом Брониным и его помощником (фамилию уже не помню), под их руководством приобретать еще многие полезные для меня знания. Мне был выдан временный пропуск.

В моей памяти сохранилась радостная и в то же время нанесшая сильный моральный удар встреча. В один из дней посещения ГРУ, подходя к бюро пропусков, я встретился с Николаем Николаевичем Васильченко, с тем самым нашим военным атташе, с которым я сблизился в Париже. У него был очень растерянный вид. Мы остановились, и я спросил, куда он собрался и давно ли приехал из Парижа в Москву. Я буквально не узнал его голоса и манеры разговаривать. Он сообщил мне: «Приехал я только что по вызову... Не знаю, что это должно означать... В Управление после приезда иду в первый раз...»

Я понял, что Николай Николаевич очень взволнован, что передалось и мне. В конце 1938 г. у многих уже было тревожное состояние, слишком много людей, в том числе и военных, и в первую очередь тех, кто был связан с работой за рубежом, были репрессированы.

Помолчав несколько минут, я поинтересовался самочувствием жены Оли. По-прежнему волнуясь, Н.Н. Васильченко сообщил, что и она тоже отозвана в Москву и нервы у неё несколько сдают.

На мой вопрос, кто же его заменил во Франции, он ответить не смог, так как официально никому, по его словам, не передавал свои дела.