Чтение онлайн

— До твоего возвращения? Ну, а если ты не вернешься?

— То есть как? Что ты хочешь сказать? — воскликнул молодой человек, и лицо его вспыхнуло.

Спокойно скрестив на груди руки, Гуго пристально посмотрел на него.

— Мне кажется, что сейчас ты выступаешь с уже готовым планом, заранее намеченным и обдуманным. Не отрицай, Рейнгольд! Один ты никогда не дошел бы до таких крайних мер в борьбе с дядей, на какие решаешься теперь, не слушая советов и возражений. Здесь чувствуется постороннее влияние. Разве безусловно необходимо, чтобы ты каждый день навещал Бьянкону?

Рейнгольд молча отвернулся, избегая взгляда брата.

— В городе уже говорят об этом, — продолжал тот, — скоро молва дойдет и сюда. Неужели тебе это совершенно безразлично?

— Синьора Бьянкона разучивает мое произведение, — коротко ответил Рейнгольд, — и я вижу в ней только идеальную артистку. Ведь и ты восхищался ею?

— Восхищался, да, по крайней мере вначале, но не мог бы увлечься ею. В прелестной синьоре есть что-то, напоминающее вампира. Я боюсь, что тому, на кого ее глаза устремятся с целью околдовать его, понадобится немалая сила воли, чтобы сохранить свою независимость!

С этими словами он подошел к брату.

Рейнгольд медленно обернулся, посмотрел на него и мрачно спросил:

— Ты сам испытал это?

— Я? Нет! — ответил Гуго своим обычным насмешливым тоном. — К счастью, я не так чувствителен к подобного рода романтическим опасностям, да и, кроме того, достаточно знаком с ними. Назови это легкомыслием, непостоянством, чем хочешь, но женщина не может надолго всецело завладеть мною. У меня, вероятно, недостаточно темперамента для сильной страсти… А в тебе его слишком много, и если ты встретишься с особой, похожей в этом отношении на тебя, то не миновать опасности… Берегись, Рейнгольд!

— Своими словами ты хочешь напомнить мне о моих цепях? — с горечью проговорил Рейнгольд. — Как будто я и без того ежедневно и ежечасно не чувствую их, сознавая в то же время свое бессилие, невозможность их порвать! Если бы я был так же свободен, как ты в то время, когда сбросил с себя здешнее рабство, тогда еще можно было бы все поправить. Но ты прав: меня заблаговременно заковали в оковы, и брачные узы — самый крепкий замок, за которым навсегда заперты все радости свободы… Я только теперь понял это.

Их разговор был прерван слугой, который пришел, чтобы передать какое-то поручение бухгалтера. Наскоро отпустив его, Рейнгольд обратился к брату:

— Мне необходимо зайти на минутку в контору. Ты видишь, я не подвергаюсь опасности погибнуть от чрезмерного романтизма, об этом заботятся наши счетные книги, в которых, вероятно, занесены не в ту графу несколько талеров… До свидания, Гуго!

Он вышел из комнаты, и его брат остался один. Несколько минут он сидел в глубокой задумчивости, и хмурая складка четче обозначилась на его лбу, потом выпрямился, как будто на что-то решившись, и также вышел из комнаты, но не для того, чтобы сойти вниз, к дяде и тетке: он направился в комнату своей невестки.

Элла действительно была там, она сидела у окна, низко склонившись над рукоделием. По-видимому, она торопливо схватила работу в ту минуту, когда в дверь неожиданно постучали. Быстро отброшенный в сторону носовой платок и покрасневшие веки молодой женщины ясно говорили о только что отертых слезах. Она с нескрываемым удивлением посмотрела на деверя, до сих пор ни разу не входившего в ее комнату. В нескольких шагах от нее он остановился и спросил:

— Может ли «искатель приключений» еще раз попытаться приблизиться к вам, Элла? Или произнесенный вами приговор навсегда и безусловно запрещает ему даже переступать порог вашей комнаты?

Молодая женщина покраснела и в мучительном смущении перебирала пальцами работу.

— Господин…

— Капитан, — перебил Гуго. — Совершенно верно, так называют меня матросы. Но если я еще раз услышу это обращение из ваших уст, я, наверное, перестану докучать вам своим присутствием… Элла, выслушайте меня сегодня, прошу вас! — продолжал он самым решительным тоном, заметив, что молодая женщина собирается встать. — На сей раз я блокировал дверь, через которую вы стремитесь бежать; на мое счастье, поблизости нет и служанки, которую вы могли бы под каким-нибудь предлогом удержать в своей комнате. Мы одни, и я даю вам свое честное слово, что не двинусь с места, пока не буду помилован или снова не услышу неизбежное «господин капитан», которое навсегда удалит меня отсюда.

Элла взглянула на него, теперь было ясно видно, что она плакала.

— Что вам в моем прощении? — спокойно спросила она. — Меня лично вы менее всех оскорбили. Я говорила только о своих родителях и домашних.

— Ну, до них-то мне нет никакого дела, — с бесцеремонной откровенностью ответил Гуго. — Но мне больно, очень больно, что я обидел вас! Это до сих пор камнем лежит у меня на душе. Мне не остается ничего больше, как честно и искренне просить прощения. Вы все еще сердитесь на меня, Элла?

Он протянул ей руку. И в этом движении, в его словах было столько подлинной теплоты и задушевности, что невозможно было им противиться, и Элла, хотя и колеблясь, все-таки вложила свою ладонь в протянутую ей руку, причем просто сказала:

— Нет.

— Слава Богу! — с облегчением воскликнул Гуго. — Наконец-то восстановлены мои права деверя! Ну-с, так я торжественно вступаю в обладание ими. — Не ограничиваясь словами, он пододвинул стул и, сев рядом с невесткой, продолжал: — Знаете, Элла, после нашей последней встречи вы чрезмерно заинтересовали меня.

— Чтобы заинтересовать вас, надо, кажется, быть с вами невежливой, — с упреком сказала Элла.

— Кажется, что так, — невозмутимо ответил капитан. — Мы, «искатели приключений», совсем особенный народ и хотим, чтобы с нами обращались иначе, чем с нормальными людьми. Вы, по-видимому, разгадали это. С тех пор как вы так безжалостно отчитали меня, я оставил весь дом в покое, прошел полный курс уважения и почтения к тете и дяде и даже исключил из своих индийских сказок несколько эффектов, от которых волосы встают дыбом, — и все исключительно из боязни встретить укоризненный взор некоторых глаз. Конечно, это не могло остаться для вас тайной.

Что-то похожее на улыбку промелькнуло на лице молодой женщины, когда она спросила:

— Наверно, вам было довольно трудно?

— Очень трудно, хотя мне немало помогло теперешнее настроение в вашем доме. Оно в последнее время не таково, чтобы внушить охоту дурачиться.

При этом намеке мимолетная улыбка исчезла с лица Эллы, и оно приняло робкое, просительное выражение.

— Да, у нас невесело, — тихо промолвила она, — и день ото дня становится все хуже. Родители мои очень суровы, а Рейнгольд из-за пустяков так раздражается, становится так резок! Боже мой, неужели вы не можете повлиять на него?