Чтение онлайн

Это право в людях я ценил больше всего. И, наверное, именно поэтому так долго не подпускал никого близко после Лены. Слишком много вокруг тех, кто просит любви как компенсации. Или предлагает её как сервис. А я к сервису давно потерял интерес.

Вечером дома меня ждала Настя в состоянии, которое я про себя называл “предгрозовое подростковое”.

Она сидела на полу в гостиной, вокруг были разбросаны вырезки из журналов, куски ткани, акриловые маркеры и старые фотографии. Пахло клеем и апельсинами.

— У нас опять взрыв креативной промышленности? — спросил я, снимая ботинки.

— У нас школьный проект, — буркнула она, не поднимая глаз.

— Это тот, на который ты вчера говорила, что он тупой и бессмысленный?

— Он и есть тупой. Но делать всё равно надо.

Я прошёл на кухню, поставил чайник и, вернувшись, увидел, что она перебирает старые фотографии Лены. Сердце привычно, тупо сжалось.

— Зачем ты их достала?

Настя пожала плечами.

— Нужен коллаж про “семью как пространство памяти”. Учительница, конечно, имела в виду слезливую чушь про родословное древо, но я хочу сделать нормально.

Я сел в кресло напротив.

На одной из фотографий Лена стояла в нашем дворе с лопатой в руках и смеялась в камеру, вся в солнечных пятнах от листвы. Это было за год до пожара. Она тогда пыталась заставить меня выбрать место под яблоню.

— Ты помнишь, что мама хотела посадить дерево? — спросила Настя вдруг.

Я кивнул.

— Помню.

— Почему мы так и не посадили?

Вот он. Один из тех вопросов, на которые нельзя ответить правильно.

Потому что я был занят.

Потому что всё откладывал.

Потому что думал: потом успеем.

Потому что люди всегда уверены, что времени больше, чем есть.

— Потому что я всё время думал, что ещё успеем, — сказал я.

Настя долго молчала. Потом кивнула так, будто именно этого и ждала — не оправдания, а признания.

— Это тупое чувство, да? — спросила она.

— Какое?

— Когда поздно не потому, что не хотел. А потому, что думал, что время резиновое.

Я посмотрел на дочь и вдруг очень ясно увидел в ней и Лену, и себя, и тот возраст, когда у человека уже есть взрослые формулировки, но ещё нет взрослой защиты от них.

— Да, — сказал я. — Очень тупое.

Она отложила фотографию.

— Пап.

— Мм?

— У тебя кто-то появился?

Я замер. Вопрос прозвучал без истерики. Без ревности. С пугающей прямотой.

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что ты последние недели странный.

— В каком смысле?

— В живом.

Это слово ударило точно.

— Раньше ты был как… не знаю. Как выключенный свет, который работает только на кухне и в кабинете. А сейчас иногда как будто забываешь быть выключенным.

Я отвёл взгляд.

— Ничего не появилось.

Это была не совсем ложь. И не совсем правда.

Настя прищурилась.

— Ясно. Значит, что-то есть, но ты ещё не решил, можно ли это назвать словами.

Я усмехнулся без радости.

— Ты слишком наблюдательная.

— Это потому что ты слишком молчаливый.

Она вернулась к своему коллажу, а я пошёл на кухню и долго стоял у окна, глядя на двор.

Внизу, под фонарём, торчал тот самый куст, который Лена когда-то хотела пересадить. И вдруг я впервые за пять лет не отвернулся от мысли о том, что с ним можно что-то сделать. Не потому, что надо. А потому, что пространство вокруг живых людей не должно навсегда оставаться в трауре.

Это было новое ощущение. Почти пугающее. И очень, очень связанное с женщиной, которая смеётся редко, спорит точно и смотрит на запущенные места так, будто видит в них не конец, а задачу.

На объекте всё началось с грязи. Конечно, с чего ещё может начаться парк в реальном городе, а не в презентации.

Техника вскрыла верхний слой быстрее, чем ожидали, и сразу стало ясно: старые схемы врали почти обо всём. Под одной из будущих дорожек обнаружился фрагмент давно заброшенной трубы. На северной стороне грунт оказался тяжелее и мокрее. Один из подрядчиков попытался “временно” сложить материалы прямо у корней старых лип, и я орала так, что потом сорвала голос.

Да, именно орала.

На третий день работы я стояла в резиновых сапогах по щиколотку в липкой земле, в жилете поверх куртки, с планшетом под мышкой и грязью на щеке, и чувствовала себя одновременно живой и совершенно невыносимой.

— Если вы ещё раз поставите паллеты сюда, — сказала я бригадиру, здоровому мужику с привычкой ухмыляться на женские замечания, — я лично сниму это на видео, отправлю в департамент и приложу акт о повреждении корневой зоны.

Он хмыкнул.

— Да ладно вам, тут ничего не будет.

— Будет. Мой отчёт, ваш штраф и, если особенно повезёт, ваш новый объект где-нибудь на окраине кладбища.

Рядом кто-то тихо прыснул.

Бригадир сплюнул в сторону.

— Переставим.

— Сейчас.

Он посмотрел так, будто мысленно уже назвал меня десятком ласковых слов. Мне было всё равно. Когда ты слишком долго была удобной, первый период возвращения голоса действительно напоминает болезнь роста. Слишком резко. Слишком колко. Но иначе я пока не умела.

К вечеру пошёл дождь.

Мелкий, упорный, ледяной. Рабочие начали собираться раньше, техника буксовала, по траншее стекала вода. Я стояла у подпорной стены и проверяла разметку под вертикальные модули, когда рядом остановился Влад.

В тёмной куртке, без зонта, с мокрыми волосами у висков. Нормальный человек в такую погоду остался бы в кабинете.

— Вы дома вообще бываете? — спросил он вместо приветствия.

Я не отрываясь смотрела на схему.

— Иногда. Когда парк отпускает.

— А он уже умеет отпускать?

— Пока нет.

Он стал рядом, тоже глядя на стену.

Дождь тёк по старому бетону, по мху, по граффити, по свежей строительной разметке. И именно в этой мокрой, уродливой промежуточности место вдруг казалось особенно настоящим. Не картинка, не обещание — живой организм в операции.

— Подрядчики на вас жалуются, — сказал Влад.

— Какая неожиданность.

— Говорят, вы “одержимы деревьями и не даёте работать”.

Я повернулась к нему.

— А вы что говорите?

— Что деревья обычно в себе не ошибаются.