Развод. Мать-одиночка
Шрифт:
Очень ей этого желаю. Но, чтобы хоть какие-то её мечты сбылись, мне нужно вернуться к переводу.
Как только Ясенька начинает посапывать, я возвращаюсь к столу, остервенело тру глаза, чтобы хоть немного очнуться, и максимально сосредотачиваюсь на тексте.
«Надо, Ира. Надо», — заставляю сама себя и приступаю к печати.
Через два часа, с горем пополам выстрадав английскую статью, иду поднимать Ясю. Дальше следуют обычные утренние приготовления в сад. Хорошо, что моя девочка не из тех, кто любит себе выторговать «ещё пять минуточек» сна. Она удивительным образом как-то понимает, что на подобные штуки у меня нет ни времени, ни сил.
Завтракаем, одеваемся, вылетаем из комнаты.
— Доброе утро, — на автомате здороваюсь с взлохмаченной тётушкой Зиной из правой соседней комнаты.
Её внешний вид ничем не потрясает меня. Я и сама выгляжу немногим лучше.
— Доброе утро, — цедит соседка. — А вы не будете так любезны не звенеть по ночам посудой?
Краснею до кончиков ушей. Я действительно ночью делала себе кофе, чтобы чуть взбодриться. Наверное, тётя Зина это и услышала.
— Извините, — бормочу под нос. — Я постараюсь потише.
— Да уж, соизвольте, — она глубоко затягивается гадкой чадящей сигаретой и выдыхает дым прямо нас с Ясей.
Тут я полностью бессильна: в своей комнате каждый жилец волен заниматься чем угодно. А соседка стоит на пороге своей комнаты.
— Хорошего дня, — бросаю на ходу и быстро выхожу прочь из квартиры.
В садике в очередной раз выгребаю за то, что мы не принесли какие-то там очень нужные каштаны и листики. На сей раз краснею и я, и Есения. Она забыла мне сказать про это мега-важное задание, а я опять отключила грёбанный родительский чат и пропустила объявление.
— Я ведь для ваших же детей стараюсь! — чуть ли не бьётся в истерике воспитательница.
Она как будто бы готова немедленно застрелиться из-за того, что ужасная-мать-Ира-Неярова опять проглазела в чате между дурацкими сплетнями других мамочек её сообщение про каштаны, листочки и пластилин.
— Извините, пожалуйста.
Ещё не до конца рассвело, а я уже успела дважды извиниться. Чую, на этом марафон извинений только начался. Мне ведь ещё на работу, а там меня поджидает «четырёхглазый монстр».
Целую дочь на прощание и бегу к метро. Из метро — бегом в кафе. Из дверей кафе — опрометью переодеваться в рабочую униформу.
— Ира! И-и-ира-а-а!!!
Закатываю глаза к небу и молюсь:
«Господи, если ты существуешь, сделай хоть что-нибудь, блин!!!»
— И-И-ИРА-А-А!!!
— Иду! — гаркаю, уже потеряв всякое терпение с самого утра, но тут же делаю голос помягче: — Да, Любовь Семёновна?
И улыбаюсь — криво, косо, но улыбаюсь.
— Иди, — заявляет начальница, — тебя там спрашивают.
— Что, опять английский дедушка?
— Размечталась! — шикает Люба. — Пацанёнок какой-то, — и тут она тоже вдруг начинает улыбаться какой-то идиотской жеманной улыбкой: — Между прочим, хорошенький. Курьер, наверное.
«Хорошенький?..»
Сердце ухает в пятки. Ну, нет… Не надо, пожалуйста, боже…
— Ну, чего ты застыла? — подпихивает меня Люба на выход. — Иди поговори с человеком. Только не долго.
Мои ужасные предчувствия обретают законченные формы, когда я оказываюсь в зале кафе прямо напротив Егора Ступина.
— Доброе утро, — говорит он приветливо.
И смотрит, блин, смотрит на меня!!!
Можно я просто провалюсь сквозь землю?.. Нифига это утро недоброе…
Глава 8. Егор
Ира… Ирочка… Иришка…
Сколько лет, а я так и не смог её стереть из памяти. Да и разве возможно забыть свою первую любовь?..
Мы сидели за одной партой — так близко и так далеко. Я помогал ей с математикой, а она мне — с английским. Я угощал её бабушкиными пирожками, а она заступалась за меня, если кому-нибудь снова хотелось прицепиться к моим очкам.
Ира всегда была такой смелой и сильной в моих глазах. Когда погибли её родители, она старалась не показывать виду, хотя ей наверняка приходилось туго.
Маленькая и хрупкая на вид с копной огненно-рыжих волос она источала ту уверенность и непоколебимость, которых не хватало мне. Я её боготворил. Даже пробовал рисовать тайком.
Художник из меня так себе, но тогда ведь не было смартфонов, чтобы быстренько сделать моментальную фотографию. Не было соцсетей, чтобы украдкой подсматривать за жизнью любимой девочки. А попросить у Ирки фотокарточку у меня никогда бы духу не хватило.
Когда нам как-то раздали общие фотографии класса, я вырезал оттуда Ирин портрет, а маме сказал, что потерял фото. Мама так расстроилась и ругалась. Мол, такая память, а я, раззява, всё профукал.
Хотя уверен, что спустя столько лет те общие фотоснимки профукали если не все, то половина моих одноклассников. А вот у меня до сих пор сохранился тот крошечный вырезанный прямоугольник с Иркиным портретом. Он всё ещё у меня в потайном отделении портмоне.
— Привет, — скомкано улыбается Ира, бледная, исхудавшая, с потемневшими кругами под глазницами, но для меня — всё такая же прекрасная. — Ты на завтрак что ли пришёл?
— Да нет, я уже завтракал. Пришёл к тебе.
— Ко мне?.. — недоверчиво косится. — Зачем?.. В смысле мне очень приятно…
— Ир, — аккуратно подступаю к ней, а она с той же скоростью отшагивает назад, — у меня просто сегодня неожиданный выходной…
— Поздравляю. А у меня, к сожалению, нет.
— А обеденный перерыв у тебя есть?
Ирочка почему-то озирается по сторонам.
— Егорка… — произносит она тихо.
«Егорка» — только она меня так называла в школе. Ну, ещё бабушка. Та самая, что пекла мне пирожки.
— Во сколько у тебя обед? — перебиваю, чтобы Ира не успела отказать.
— В двенадцать, — она вздыхает. — Но мне выделяют всего пятнадцать минут…
— Отлично! — подхватываю я. — В двенадцать выходи из кафе, пообедаем вместе.
Она смотрит на меня затравленно, словно я предлагаю ей какие-то нечеловеческие муки.
— Ладно… — шепчет, потупившись.
Но мне большего и не нужно.
— Отлично! До встречи!
У меня есть ещё три часа, чтобы придумать, как распорядиться этими драгоценными пятнадцатью минутам. По правде сказать, я ничего не планировал. Как-то само собой получилось, что поутру я сел за руль и сразу же направился в кафе, где пару дней назад случайно встретил Ирину.