Чтение онлайн

Да ну нет! Если он так думал, то понятно, что удивился моей реакции на правду.

Герман слишком складно говорит. И искренне. Я видела его откровенным, сейчас он такой же. Чувства обнажены. Как будто он передо мной сейчас вовсе без кожи.

Досада, смешанная с тоской плещутся в душе, разъедают мою прежнюю позицию. Я уже не так уверена в своей правоте. Меня начинают одолевать нешуточные сомнения. Все из-за недосказанностей и глупого недопонимания.

Это на части рвет душу. Нервы на пределе, вот-вот разревусь. Мне до скрежета зубами хочется поверить его словам! Тоска прокатывается по телу холодной судорогой. Я втрескалась по уши. Я хочу, чтобы было, как раньше. Я хочу не знать про обман, не вставать перед уэасным выбором — или рвать с мясом эту связь прямо сейчас, или уже выстраивать заново на новых условиях. Но пойдет ли на них Герман?

— Я решил убирать тебя из салона, еще когда Тимур заявился в помещение, — тон Германа становится мрачным. — Ты стала слишком дорога, слишком близка мне. Я испугался, что могу тебя потерять, если Тимур решит отомстить мне, причинив тебе вред.

Он сжимает лоб пальцами. Нервничает.

— Но случая толком поговорить по душам не находилось. Ты увлеченно работала над открытием, да и я был дико занят, — Герман поднимает на меня полный тоски взгляд. — Это моя вина. Я должен был сказать тебе раньше. Просто прятал голову в песок, ведь знал, что правдой сделаю тебе больно.

Герману, судя по всему, от произошедшего больно не меньше моего. Не хочется видеть его подавленным и печальным. Сердце остро колет в груди. По щеке прокатывается одинокая слезинка, и я сразу стираю ее.

— Ты нужна мне, Виктория, — произносит Герман настолько проникновенно, что по коже бегут мурашки. Никогда не слышала от него такого тона. — Я думал, что никогда не скажу этого. Последний раз такие слова слышала Ира, и с тех пор я закрыл сердце для чувств. Но ты его растопила.

Он направляется ко мне, и я невольно поднимаюсь с кресла. Почему-то хочется быть с ним на одном уровне. В почти черных сейчас глазах Германа, кажется, вся Вселенная эмоций. Они захлестывают меня. Я тону в его каре-черных омутах, не в силах ничего предпринять.

Герман подходит вплотную. Ловит мое лицо в ладони, жадно смотрит в глаза. Замираю в ожидании, хотя уже знаю, что он скажет.

— Я люблю тебя, Виктория, — наконец произносит Герман почти шепотом. — Ты меня изменила. Я не могу тебя лишиться. Ты — мой свет. Без тебя моя жизнь снова погрузится во мрак.

Наверное, о таком мечтает каждая девушка. И я верю Герману. Хочу простить. Хочу ответить взаимностью. Нет человека, которому, кроме прочего, я была бы настолько же благодарна. Но я молчу, размышляя, как поступить.

— Я совершил ошибку. Каюсь. Как мне доказать тебе, что это все — досадное недоразумение? — спрашивает он. — Хочешь, я при тебе сожгу наш контракт? Чтобы даже бумажки этой не было!

— Ты его уже расторг, Герман, этого достаточно, — отвечаю прямо и спокойно. — Я смогу остаться только в одном случае. Если мы договоримся.

— О чем же? — в его глазах зажигается живой интерес.

Он и правда готов идти на уступки? Я не верю, что передо мной тот Герман, которого я знала до этого.

— Мне нужна кристальная честность, — произношу с расстановкой. — Больше никаких недоговорок. Без доверия ничего не получится.

Герман коротко кивает, смотрит в сторону, точно задумался, а потом выговаривает:

— Справедливо, — поднимает на меня прямой взгляд. — Кристальная честность. Я согласен.

— И… тот человек на вечере сказал: «сказочки для рухляди», — мой голос против воли твердеет. — Я потратила силы и время, чтобы собрать историческую справку о мебели, которую трепетно люблю. А твои друзья называют ее рухлядью, а мою работу сказочками.

Герман меняется в лице. Взгляд становится свирепым.

— Скажи мне, о ком речь, — выговаривает отрывисто. — Я с ним потолкую.

— Не надо ни с кем толковать, Герман, — отвечаю устало. — Приятно, конечно, что ты снова готов вступиться за мои интересы, но мне нужно другое. Я не хочу знать никого из твоей тусовки. Их общество мне противно. Кем бы ты меня ни называл, я не хочу больше сиять для этих людей. Это понятно?

— Принимаю это условие, принимаю все. Если есть еще, выдвигай, — Герман произносит это почти азартно. Всячески демонстрируя, что готов идти на любые уступки.

— Пока не придумала, — шутливо бурчу, опуская голову. — Как только появятся, я дам тебе знать. А со своей стороны… — собираюсь тоже пообещать больше не хитрить, но Герман не дает мне договорить.

Подается вперед и целует меня. Обнимает, прижимает к себе. В этом поцелуе есть страсть, но нет секса. Я не ощущаю возбуждения Германа, только тепло. И облегчение. Рядом с ним, в его объятиях я отчетливо чувствую себя любимой, и мне уже непонятно, как я могла обвинять его в желании подставить меня. Это нонсенс и не укладывается в голове.

Через некоторое время разрываю поцелуй и заглядываю Герману в глаза.

— А тебе самому не страшно попасть в тюрьму за отмывание денег? — спрашиваю недоверчиво. — Вдруг найдутся люди, которые захотят «проверить» твой салон?

— Если такие люди найдутся, антикварный салон будет меньшая из моих проблем, красавица, — Герман берет меня за плечи и произносит с горечью в голосе. — Ко мне обращаются такие люди, которые ни за что не позволят этому вскрыться. У Тимура, по сравнению со мной, был детский сад.

По коже бегут мурашки. Похоже, я зря наговорила гадостей. Никто и никогда не захочет докопаться до бизнеса Германа. Покровители этого не позволят. Но это же имеет и обратную сторону. Просто так выйти из такого круговорота денег и влияния тоже не получится.

— Теперь ты понимаешь, почему я не смог отказаться от договоренностей? — наконец спрашивает Герман. — Я не могу это изменить или исправить. Салон будет мыть деньги, но точно без твоего участия.

Наверное, это справедливо. Такой расклад меня устроит, но…

— Я клятвенно заверяю, что у меня больше от тебя никаких секретов, — Герман произносит торжественно. — Никаких недоговорок. Никаких тайн. Ты получишь ответы на любые вопросы.

— Как ты ушел с вечера? — почему-то именно этот вопрос приходит на ум. — Это не сорвет мероприятие?

— Поручил закончить Сане, — бросает Герман. — Нехорошо, конечно, но я лучше лишусь этого салона и поразгребаю дерьмо какое-то время, чем тебя и буду разгребать дерьмо всю оставшуюся жизнь.

На сердце теплеет. Лестно слышать, что я оказалась Герману важнее, чем салон. Он готов им пожертвовать, хотя это и выльется в неприятности. Но мне не нужны жертвы. Я не приемлю насилия. И я не хочу ему проблем.