Чтение онлайн

Судья отклонила его иск о снижении алиментов. Катя мастерски разнесла в клочья его справки о снижении дохода, продемонстрировав суду выписки по счетам ИП и транши от новых контрактов. Лицо Рустама, когда он слушал это, было каменным. Но его глаза горели холодным, негнущимся упрямством. Он не сдавался. Он просто перегруппировывался.

А вот ходатайство о пересмотре графика встреч на основании заключения психолога судья оставила для дальнейшего рассмотрения. Назначила судебно-психологическую экспертизу с независимым специалистом. И рекомендовала сторонам попробовать найти компромисс во внесудебном порядке. Звучало это как издевательство.

Компромисс. С человеком, который только что пытался меня обократь, обманув суд. Я вышла из зала с Катей, и меня трясло от бессильной ярости.

— Это продлится еще месяцы, — сказала я, едва слышно. — Месяцы этой неопределенности, этих игр. Дети устали. Я устала.

Катя положила руку мне на плечо.

— Экспертиза — наш шанс. Наш психолог сильнее. Он увидит манипуляции. Но да, время. И нервы. Ты держишься?

Я кивнула, но внутри было пусто. Казалось, этот чертов судебный процесс будет длиться вечно, высасывая из меня все соки, отравляя каждый хороший день.

На улице ждал Никита. Он не спрашивал, как прошло. Увидел мое лицо, просто обнял, крепко и молча. Потом отвез к себе, усадил на диван, поставил передо мной чашку горячего чая и включил детям мультики в другой комнате.

— Рассказывай, — сказал он.

— Ничего нового. Он проиграл по деньгам, но получил возможность продолжать войну через детей. Экспертиза, ожидание, стресс. Он знает, что я на пределе. И этим пользуется. Он не выиграет в итоге. Но он может меня измотать до такой степени, что мне будет все равно.

— А что, если… перестать играть в его игру? — осторожно спросил Никита.

— То есть?

— Он использует детей как поле боя. Ты защищаешь детей. Это твой единственный вариант. Но что, если… вывести детей из-под удара? Не юридически. Психологически. Сделать так, чтобы его попытки манипулировать разбивались о броню их… нормальности.

Он говорил не как юрист, а как инженер, ищущий обходное решение.

— Я не понимаю.

— Он водит их к своему психологу, который пишет нужные ему заключения. А что, если мы найдем своего, но не для суда? Для них. Чтобы они, с профессиональной помощью, научились понимать, что происходит. Что папины подарки — это не любовь, а оружие. Что его вопросы — не забота, а разведка. Чтобы они умели защищать свои границы. Не ты за них. Они сами.

Идея была одновременно простой и гениальной. Я все это время пыталась оградить их, быть щитом. А нужно было дать им собственный щит. Научить их отличать здоровую любовь от токсичной.

— Но это же… взвалить на них взрослую ношу.

— Нет. Это дать им инструменты. Сейчас они ношу несут, просто не понимая ее. Им тяжело, страшно, они чувствуют вину. Психолог поможет снять эту вину, показать, что это не их война. Что они имеют право просто любить папу, но не обязаны быть его солдатами или призами.

Мы говорили об этом весь вечер. Я звонила Марине, та дала контакты проверенного детского психолога, которая как раз специализировалась на последствиях развода. Ее звали Виктория. Я записалась на первичную консультацию.

Встреча с Викторией прошла в ее уютном кабинете, полном игрушек и мягких подушек. Она была женщиной лет пятидесяти с мягким, внимательным взглядом.

— Расскажите, что вас беспокоит.

И я выложила все. Не как на суде — факты, даты. А как есть — боль, страх, гнев, беспомощность. Она слушала, кивала.

— Вы хотите, чтобы я помогла детям справиться с давлением отца? Чтобы они могли ему противостоять?

— Я хочу, чтобы они перестали быть разменной монетой. Чтобы не чувствовали себя виноватыми. Чтобы были просто детьми.

— Это хорошая цель. Работа будет небыстрой. Им нужно создать безопасное пространство, где они смогут выразить все, что накопилось, даже злость на вас. Где они поймут, что их чувства — нормальны. И где они научатся простым фразам вроде «мне некомфортно об этом говорить» или «я подумаю». Это их право. Я могу с ними работать. Но при одном условии.

— Каком?

— Вы тоже будете проходить терапию. Отдельно. Чтобы не проецировать свою тревогу на них. Чтобы научиться отпускать контроль и доверять им и процессу.

Я согласилась. Страшно было впускать чужого человека в такую интимную сферу. Но страшнее было ничего не делать.

Первые сеансы с детьми проходили раз в неделю. Я водила их, ждала в соседней комнате, нервно листая журналы. Потом забирала. Они не сразу стали рассказывать. Но через пару недель Мишка как-то за ужином сказал:

— Вика сегодня спрашивала, что я чувствую, когда папа дарит мне что-то дорогое. Я сказал, что радуюсь. А потом… стыдно. Потому что знаю, что это как взятка.

Мое сердце упало. Но это был прогресс. Он называл вещи своими именами.

— А что Вика сказала?

— Что я имею право радоваться подарку. И иметь свои чувства. И что это нормально — испытывать разные чувства к одному человеку. Даже если они противоречивые.

Это было начало. Маленький росток понимания в его запутанном внутреннем мире.

Тем временем Рустам, получив отпор в суде по алиментам, сменил тактику. Он стал идеальным отцом по графику. Приезжал минута в минуту, возвращал вовремя. Не дарил больше грандиозных подарков. Не выспрашивал. Он был холодно вежлив. Как будто играл в длинную партию, затаился. Это было тревожнее открытой агрессии.

Однажды, вернув детей, он передал мне конверт.

— Приглашение. На день рождения моего начальника. Формальный прием. Там будут важные для меня люди. С детьми, понятно, нельзя. Так что если хочешь приехать, найди, с кем их оставить.

Он повернулся и ушел. Я стояла с конвертом в руках, не понимая. Зачем? Унизить, показав, что у него своя, блестящая жизнь? Продемонстрировать, что я теперь не вхожа в этот мир? Или это была какая-то ловушка?

Я выбросила приглашение, не открывая. Но вечером не могла уснуть. Не из-за него. Из-за навязчивой мысли: а что, если это не провокация? Что, если он, в своих извращенных рамках, пытается… что? Вернуть все как было? Нет, слишком просто. Он ненавидел меня. Но, возможно, ненавидел и тот образ, который теперь складывался у его окружения — брошенный муж, который не может видеть детей.