Чтение онлайн

Вы позволите — позволите ли вы, грошовые хлюпалки? Что ж, девчонки навсегда останутся девчонками. Даже Адам совершил первородный грех из–за сущего пустяка… О, если вы будете так сосать, я просто с ума сойду… Перестаньте, ради бога! Вот вам песня.

Ну вот, а теперь оставьте меня в покое, и я продолжу рассказ Архиепископа.

Почему столь сладкие деньки не могут длиться вечно? Ах, Джимсон! О, божественный маэстро со своей оперой Оранж–Пико! При страстной мысли о твоем дорогом говносборнике мои кальсоны по–прежнему заливает сливочный эликсир бессмертия. Но все кончилось, причем трагично. Беспечный юнец слишком близко подпустил к себе С…и Б…с, и ее дыхание сгубило его (что случилось бы с любым другим существом, стоящим на эволюционной лестнице чуть выше Л…и или Г…са, а уж они–то защищены своим беспробудным пьянством). С разбитым сердцем и ментулой, повисшей, точно плакучая ива (хоть она больше и не плакала), покидал я то, что осталось от Стиви. Я даже попробовал расквитаться с воровкой Смертью! Набросился на любимый труп и содомил его денно и нощно. К тому времени я уже возмужал и полностью превзошел свою же ребяческую возню с королевской соусницей распущенной правительницы Э…да. По мере разложения (а вонь была ужасная, поскольку заквасочка С…и пропитала всю его тушу), я бешено забивал свой гузнотер в появляющиеся дырки, словно в безумной надежде запрудить рокочущую реку проклятой пагубы и погибели. Больше недели я и впрямь прилагал для этого все силы. Пациент в действительности набрал вес. Но время — всегда на стороне выносливых. На вторую неделю я с трудом сохранял горизонтальное положение, на третью он неуклонно сдавал позиции, на четвертую — рассыпался подо мной на куски, а на пятую я прилежно и добросовестно пердолил эти куски один за другим, но все — без толку. Пользуясь бессмертными словами По, Стивен Джимсон превратился в полужидкую, отвратительную, гниющую массу [42] . Даже не думай, будто мое чувство было ослаблено столь ничтожным обстоятельством! Нет, уверяю тебя! Клянусь на сей священной реликвии, — он достал кусок Истинной Закидушки с трипперной каплей святой Магдалины и благоговейно облобызал его, — что на этом возлюбленном теле не осталось ни пяди, которую по–хорошему еще можно было бы раздербанить. Пока эта масса сохраняла хоть какую–то вязкость, я драл ее не по–детски. Но вскоре она застыла, и я поневоле отступил. Однако моя любовь к родному Стиви была так велика, что я пропорол дырку в его надгробной плите и целых полгода ни на миг не покидал этого освященного клочка земли. Тем не менее, мое духовное начальство вскоре вставило мне палку в колеса. Я оставался бы на могиле и поныне, если бы мне не напомнили, что меня ждет великая карьера и что негоже для мужчины — тем паче христианина! — допускать, чтобы личная скорбь, как бы глубока она ни была, затмевала наш долг пред этой прекрасной жизнью. Тщетно возражал я, что для меня не осталось в мире никакой красоты, а единственный мой долг — перед мертвым возлюбленным. Но иезуит был хитер. Во имя этого долга, — настаивал он, — ты не можешь извлечь свою медную палицу из мемориального камня, но если ты ее не вытащишь, я непременно отрублю ее, причем сию же минуту, черт возьми! Я не собираюсь торчать здесь целый день: у меня дома петличка заждалась моего букетика. Только не так блядски быстро, мистер, прошу вас! — взмолился я. — Ведь у каждой медали есть две стороны. Отрубите, если сможете! Он тотчас поднял меч и нанес яростный удар у самого корня моей кропильницы, однако оружие переломилось. О нет, я вовсе не хвастаюсь твердостью своего бессрочного арендатора! Напомню тебе следующий научно доказанный факт (см. исследования Герберта Джэксона): если пустить струю воды с достаточной скоростью, она станет прочной, словно сталь. Все эти месяцы непрерывной содомии без отдыха или передышки я практически не сбавлял своего трахального темпа. Но по–настоящему велик лишь тот, кто в победный час навязывает разумные условия перемирия, а вовсе не тот, кто оскорбляет и доводит до отчаяния противника, возможно, уже готового пойти на обоюдовыгодный компромисс.

— Пойдемте, святой отец! — обратился я к изумленному священнику. — В жопе еще остались самые отменные какашки.

Таким было мое нежное прощание со Стивеном Джимсоном.

Но Лейла, подбежавшая меня обнять, впервые в жизни потерпела неудачу. Семь дней сражалась она с моим длиномером, точно Палинур [43] с волнами, но у нее так ничего и не вышло. Я побил все рекорды в беге на долгую дистанцию и нуждался в отдыхе. Даже роскошный таз моей юношеской зазнобы не сумел меня возбудить: раз уж реакция началась, остановить ее ничто не в силах. На восьмой день Лейла откинулась навзничь с усталым, протяжным воем, а на двадцать шестой она очнулась и попробовала еще. На сей раз ее усилия увенчались успехом: три капельки драгоценной жидкости просочились в ее хлебало и разбередили язвы у нее во рту. Я снова стал мужчиной.

О, как неисповедимы пути Господни! Из этих–то трех капелек появились на свет трое моих сыновей! Едкое пламя моей расточительности вызвало раздражение Лейлиного язычка, она закашлялась и выплюнула их. Три капельки упали, соответственно, в раздувшиеся птичьи гнездышки трех монастырских профураток, которые случайно дрочили поблизости, нисколько не опасаясь грядущих последствий! Однако Немезида настигла их! Все до одной зачали и родили сыновей, которых назвали Иисусами, полагая, что рядом не было ни единого мужика. Забывшись в любовном трансе, они даже не подозревали о том, что коварные сперматозоиды попадали, точно мячики, на афродизиачные теннисные корты их эдемских садов.

О том, как я обрюхатил саму Лейлу, о наших шалостях во время ее беременности и своем веселье на ее родах (никакого сравнения с Месячным пойлом, которого я тоже еще коснусь!) — обо всем этом я расскажу тебе, как только справлю нужду. Ведь я уже восьмидесятилетний старик, и ты должен побаловать меня целой шеренгой тепленьких зародышей и сифачных дырок, которые капеллан только что доставил к моему утреннему представлению.

— Секрет Лейлиной любви ко мне, — сказал добрый старичок, вынимая свою взмокшую неваляшку из шестимесячного козленка, испорченного зондом, и вставляя ее в еще теплые внутренности мертворожденного младенца, — кроется в ее пристрастии к быстрым и точным повторам любовного акта. Именно это я способен был ей обеспечить, как ты можешь судить по моему предыдущему рассказу, и мы жили в полной гармонии. Каждый месяц, когда у нее наступали регулы, я с особым вожделением упивался кровавой трясиной ее самого ценного телесного органа. Я мог бы днями валяться, взгромоздив ее бессловесную обжору на свой аристократический нос, и пережевывать тягучую, вязкую, клейкую слизь, которая вытекала из ее кровоточащих причинных частей. Вкус не поддается описанию — ты должен попробовать сам, чтобы оценить его по достоинству, ибо он превыше всяких похвал. (Ах, пройдоха! Я вижу, ты уже готов!)

Часы пролетали незаметно за этим восхитительным занятием, причем сама она лизала мой хвост огромным языком (таким большим, что она могла даже облизать себе нос) и теребя пальцами мои сливочные сырки. Время от времени она отрывала язык от моей любовной стрелы и запускала его в мою коричневую, морщинистую вонялку, наполняя меня приятнейшими ощущениями. Для разнообразия мы иногда составляли зверушку с двумя спинами, и я закачивал гадкую мужскую грязцу в ее вместительное молочное ведро или не менее гостеприимный навозоразбрасыватель.

Порой я подцеплял дьявольский трипак. Мой незадачливый жоподер скручивался в трубочку и начинал напоминать, скорее, рога Ovis Poli [44] , нежели обычную отмычку спокойного и порядочного духовного лица. Но даже сама стриктура принесла свою пользу. Задержка семяизвержения, в котором состоит все Искусство и Таинство жанжаренья и пердоленья, значительно облегчилась благодаря естественному сужению уретры: когда я кончал, это больше походило на извержение Мон–Пеле [45] , чем на убогую поповскую поллюцию средь мясного рынка. Мало того, едкий сок нездоровых выделений возбуждал потрепанную сливную трубу моей задорной Флиртины Всем–дам гораздо сильнее, нежели обычный младенческий супчик. Ее оргазм напоминал корчи мужика в белой горячке, подыхающего от стрихнина, столбняка и укуса гремучей змеи одновременно, а не облегчение простодушной, хотя и резвожопой христианочки, трущейся нямкой о больное горло священнослужителя.

С подлинным искусством оттягивала она заключительный взрыв до последнего момента, а затем, с воплем, который едва сдерживался моим гландоскребом в ее заплесневелом хлебале, извергала многоразличные секреции: блевотину, затхлую и тухлую кончину, говно, предваряемое сумерками пердящих богов, и всем прочим в одном экстатическом выбросе, рассчитанном на то, чтобы околдовать мир возвышенной жопоженственностью. Тем самым она получала физиологическое облечение, которое представляется нашим современным научным философам излишним оправданием игры в ножички.

Все это напоминало, скорее, Войну миров, нежели приземленный перепихон передка знатной дамы, ушедшей в загул.

Впрочем, она была не только выдающимся андрогином, но и превосходным флагеллантом: даже если бы это было не так, я все равно упомянул бы, во–первых, из уважения к даме (разве джентльмен пожелает останавливаться на недостатках безупречной во всех других отношениях особы?), а во–вторых, чтобы английские дворянчики не расхотели покупать твою книжку — точь–в–точь как английская община Парижа осталась бы равнодушной к его чарам, не водись там содомии.

Итак, вот краткое описание эротической сцены данного характера, в старом испытанном стиле Мэри Уилсон.

Для начала вскользь упомянем прекрасную модистку, слывшую строгой, но в действительности весьма похотливую, и двенадцатилетнюю девочку с совершенно безволосой щелкой, слывшую похотливой, но в действительности весьма строгую, а также ее школьную учительницу — тридцатилетнюю женщину с жопенью что твой паровой каток, пизденью что твой сланцевый карьер, и клиторищем что твой лорд Пенрин (по слухам, он простоял целых семь лет, невзирая на требования рабочего [46] ). Девочку они положили в неудобном положении на стул, и мы с Лейлой с пугающей похотью в глазах стали наблюдать за этим сладострастным зрелищем. Затем учительница обратилась к маленькой жертве с такими словами: Ну что, нахальная сучка, хочешь? Хочешь? Возбужденная до безумия этой эротической фразой, она неистово задрала свои нижние юбки и обнажила великолепную розу. Петушок, кудахтавший, точно курочка, откладывал туда яичко всякий раз, когда она об этом подумывала, что случалось около 67 854–х раз в минуту. Она схватила розгу и ударила девочку по з.дн.це. О–го–го, как здорово! Да! — почти завопила она, подкрепляя каждое слово жестоким ударом, который (уж так она распалилась) чаще всего попадал точно в цель, а страдалица напрасно молила о пощаде и обещала больше никогда так не делать. — Тварь! Я буду сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь, да, сечь — сечь — сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь тебя, пока не хлынет кровь! Утомившись, она подрочила и ушла, предоставив уже кровоточащую попку девочки модистке, которая вставила одной рукой пиздотык в свою лавочку, а другой схватила страшное орудие пытки. Ах, какая попка! — воскликнула она. — Как приятно ее пороть! Какой славный задок! Я должна — хочу — могу — буду — могла бы, хотела бы, должна была бы сечь ее. Она одно временно исчерпала запас вспомогательных глаголов и ресурсы вспомогательного пиздотыка (купленного во Вспомогательных товарах), и отброшенный годмише праздно упал на пол. Позвольте мне, мадам! — сказал я, впервые выступив вперед. Благодарю вас, святой отец! — ответила она, и я просунул свою папистскую грушу в ее фруктовую корзину. Тогда модистка принялась за дело, и розга блеснула в воздухе.