Чтение онлайн

— Машенька, милая! Ну что мы можем... Не надо было проигрывать. Тридцать тысяч... Откуда их взять? У папа, конечно, есть деньги, но они в обороте... И потом, с какой стати? Кто мне этот смазливый корнет? Я решительно не могу, не знаю, чем помочь...

— Как знаешь, как знаешь... — резко сказала Маша. — Помоги мне продать колье...

Долли перестала играть.

— Ты хочешь продать колье, что подарил тебе дядя? Маша! Это глупо, в конце концов... Есть вещи, которые ни при каких условиях нельзя продавать...

— Дядя меня поймет...

— Ну, и что ты за него возьмешь?! — горячи­лась Долли. — Тысячи полторы... И то, если добро­го покупщика найдем. Ты представляешь себе, что это за сумма — тридцать тысяч! На нее можно име­ние в сто душ купить, земли десятин так тысячи в две...

— Я еду в Чечевины, — неожиданно решила Маша. — Мне нужно поговорить с мамой, с дядей Николя, с Ваней...

— А ему это понравится?

— Что ему может не понравиться?

— Твои хлопоты за неизвестного гусарского корнета. Он может приревновать тебя к нему... Об этом ты подумала?

— Я не хочу об этом думать... Ты бы не могла распорядиться насчет лошадей?

— Сейчас?! — удивилась Долли. — Так ведь ночь на дворе... Двадцать верст... Лес, брод... Люди откажутся.

Маша нетерпеливо заметалась по комнате.

— Тогда рано утром... Как только рассветет... Я тебя очень прошу, Долли! Нужно торопиться.

Долли обняла Машу, прижала к себе.

— Вот увидишь, твои страхи напрасны... Все образуется...

— У меня дурные предчувствия, Долли...

— Это всё нервы... Ты услышала про генераль­шу, и это взбудоражило тебя... Я тебя понимаю. А вот рассказ корнета очень смахивает на авантюр­ный роман.

— Не нужно, Долли... Это не тема для иро­нии. — Маша выскользнула из рук Долли.

— Я распоряжусь... Рано утром тебе будет по­дана коляска, — сказала Долли.

Сад Очкина. Саратов.

Очередную встречу с корнетом Хлебонасущенский назначил на понедельник в саду Очкина. В будни здесь бывало мало народу, скамейки стояли далеко друг от дружки вокруг клумб, окаймлен­ных густым кустарником, так что с одной скамей­ки нельзя было увидеть того, кто сидит на другой, соседней.

Стевлов явился ровно в три, как и было условлено. Полиевкт Харлампиевич опоздал минут на пятнадцать. Вообще-то, он пришел в сад раньше корнета, но не подошел к нему сразу, а некоторое время бродил по дорожкам, резко менял направ­ления, присаживался неожиданно на скамейки, де­лал все, чтобы обнаружить слежку. Не заметив ничего подозрительного, он подсел к Стевлову.

— Погода какая стоит — просто благодать! — сказал Полиевкт Харлампиевич. — У меня с неко­торых пор сердце в плохую погоду шалит. Ста­рость — не радость...

Стевлов молчал.

— Не расположены к беседе, ваше благородие? Тогда я прямо, по-стариковски: решились?

— Решился, — ответил корнет.

У Хлебонасущенского будто гиря с души сва­лилась.

— Ну, вот и славненько!.. Вот и хорошо!.. Те­перь надобно все самым обстоятельным образом обговорить... Первым делом я должен вам человеч­ка этого показать. Это мы не будем в долгий ящик откладывать... Сегодня же и прогуляемся на Ба­бушкин взвоз. Не возражаете?

— А вексель? — спросил Стевлов.

— Что вексель? — не понял Хлебонасущенс-кий. — Ах, вексель... Как дело сделаете, так я его сразу порву.

— Обманете, — глухо сказал корнет.

— Господь с вами... Зачем мне вас обманывать? Мне-то какая от этого польза? Вексель не мой, а Амалии Потаповны...

— Все равно обманете. — Корнет преувеличен­но внимательно глянул на Полиевкта Харлампие-вича. — Ведь как ловко придумали: мало того, что убийцей меня сделаете, так еще и долг на мне ос­тавите... И никакой вы не Кузьма Филимоныч! Вер­но? Вы после дела исчезнете, аки дым без огня. А через год какой-нибудь Филимон Кузьмич выныр­нет, и опять — с векселечком. А я по нему уже тысяч сорок должен буду.

Хлебонасущенский ощутил неприятный холо­док в животе.

— Так вы вправду решились? — переспросил он.

— Порвите вексель. Потом будем всё, как вы изволили сказать, обговаривать...

— Нет, это никак нельзя, — всполошился Хле­бонасущенский. — Так дела не делают... Это уж ни на что не похоже... Сначала дело, а уж потом — вексель.

— Не верите мне, Филимон Кузьмич. — Стев­лов сознательно переставил имя и отчество, но По-лиевкт Харлампиевич был начеку:

— Кузьма Филимоныч, — поправил он корнета.

— Вы мне, стало быть, не верите, а я вам дол­жен верить. У вас на лице написано, что вы мерза­вец и плут. Не сошел же я, любезный, с ума, чтобы вам верить.

Хлебонасущенский изобразил на лице скорб­ную обиду:

— Странный, ваше благородие, у нас разговор получается. Не хотите, так прямо и скажите... А мы уж решим, когда опротестовать векселек... Может, завтра и начнем, помолясь...

— Начинайте, любезный... Хотите — завтра, хо­тите — сегодня. Я же вам сказал: я решился. На опротестование решился... И еще на это!

Стевлов влепил Хлебонасущенскому увесистую пощечину. Полиевкт Харлампиевич в страхе зас­лонил лицо руками, ожидая новых ударов.

— Как насчет сатисфакции? Куда прикажете прислать секундантов? — издевательски поинте­ресовался Стевлов.

— Каких секундантов?! Вы с ума сошли...

— Нет. Просто не мог отказать себе в удо­вольствии.

— Вы еще пожалеете... Сильно пожалеете.

— Пшёл вон... — брезгливо сказал корнет. Хлебонасущенский вскочил и попятился, все

еще прикрывая лицо руками.

— Чужую жизнь ни в грош не ставишь, а за свою дрожишь... Пришибить бы тебя, да рук ма­рать не хочется.

— Ваше благородие! — Полиевкт Харлампие­вич сильно струсил. — Пощадите старика... Болен... Колики и геморрой...

Он еще пару шагов пятился от Стевлова, потом повернулся и, нелепо подпрыгивая, побежал по дорожке.

Чечевины. Саратовская губерния.

Маша выехала из города на рассвете и уже ча­сам к десяти была в Чечевинах. Вся семья собра­лась в кабинете Николая.