Чтение онлайн

Я хмурюсь. Он улыбается. Как будто знает, что от этого мимолётного прикосновения по моей крови от вен к капиллярам пробежал ток.

С противоположного ряда кресел Лайонел смотрит на меня так, словно всерьёз в меня влюблён, а потом, к сожалению, самолёт начинает двигаться. Понятия не имею, сколько времени нужно, чтобы таблетка подействовала, но лучше её уже проглотить. Я так нервничаю, что от напряжения не могу пошевелиться.

Папа. Представляю его в таком же кресле, как и это. Полёт проходил при идеальных условиях, но он так и не долетел. Когда нам позвонили, я пялилась в тетрадь, делая домашнюю работу.

— Хочешь об этом поговорить? — тихо спрашивает Маккенна.

— Только не с тобой, — бормочу я, хватая и пролистывая каталог, а потом засовывая его обратно в карман переднего сиденья. Сейчас, когда я не в лучшей форме, хочется, чтобы Маккенна просто ушёл.

— Пожалуйста, уходи, — выдыхаю я.

— Позволь мне быть с тобой рядом, пожалуйста, — говорит он. В его голосе нет насмешки. В глазах — ничего, кроме искренности.

Стены крепости, охраняющие мои эмоции, становятся мягкими, и это пугает меня так сильно, что я почти умоляю:

— Нет. Пожалуйста. Уходи.

Какое-то время мы играем в гляделки.

И на мгновение мне кажется, что я проиграю.

Затем он бормочет:

— Можешь рассчитывать на меня, Пандора.

Прежде чем я успеваю напомнить ему, почему больше этого не делаю, он отстёгивает ремень безопасности, встаёт и идёт по проходу к другому креслу.

Мне так хочется вернуть его обратно. Вот почему говорят, что нужно быть осторожным в своих желаниях.

В тот момент, когда он уходит, я оплакиваю утрату. Утрату его. Вызывающего, волнующего и одним только своим присутствием приводящего в бешенство.

Он знает, как умер мой отец. Что он был в командировке, и самолёт разбился. Как в кино и в самом страшном твоём кошмаре. Он был со своей помощницей. Не по делам. Я потеряла своего отца в тот же день, когда моя мать поняла, что он её предал. Нас предал.

С другой женщиной.

Я не могла горевать, потому что моя мать считала, что я её предаю. Потому что он предал её. Единственной эмоцией, с которой она была согласна, был гнев. Если у меня начинал дрожать подбородок, моя мать моментально выходила из себя: «Не смей из-за него плакать! Он меня бросил! Он нас бросил!». Поэтому я всегда старалась держать рот на замке и никогда не плакала. Но гнев — другое дело. Мне было позволено злиться. Сколь угодно много. И когда Маккенна меня тоже бросил, гнев — это единственное, что мне осталось.

Самолёт выруливает на взлётную полосу, мои нервы оголены до предела. Я прислушиваюсь к звуку ревущих двигателей, звону льда в бокале Маккенны за несколько сидений от меня. Его запах, до сих пор витающий около пустующего сиденья, странным образом меня успокаивает.

Кладу таблетку в рот, беру стакан с виски и выпиваю его залпом.

Один из операторов стоит впереди, наблюдает за мной и двигает свою камеру. Когда самолёт останавливается у края взлётно-посадочной полосы, я сглатываю и таращусь в иллюминатор, впившись ногтями в сиденье. Чувствую направленную на меня камеру, и вдруг слышу голос, бормочущий: «Дай ей грёбаный перерыв и найди себе какую-нибудь другую цель», а затем жилистое, крепкое тело Маккенны плюхается со мной рядом.

— Предположим, он действительно упадёт, — говорит он.

— Прости? — гневно шиплю я.

— Предположим, самолёт не сможет подняться и упадёт. — Он вздёргивает бровь, глядя на меня.

Я смотрю на него свирепым взглядом, но Кенна остаётся спокойным, его глаза блуждают по моему лицу.

— Я был бы не прочь умереть сегодня.

— И я. Мой отец умер так же. Это худшая смерть, какую только можно вообразить.

— Хуже всего умереть в одиночестве, когда некому было бы выслушать твои последние слова. Или утонуть, что могло бы…

— ЗАТКНИСЬ!

— Возьми меня за руку, Пинк, — протягивает он мне ладонь.

— Спасибо, но нет.

— Отлично. Бой на больших пальцах?

— Боже, ты такой ребёнок.

— А ты трусиха. Ну же, чёрт возьми, используй меня для чего-нибудь. Хочешь бой? Отлично. Хочешь подержать меня за руку? Ещё лучше. Не уверена? Держу пари, ты не сможешь прижать мой большой палец своим, как бы ни старалась.

Стиснув зубы, я сжимаю его руку, потому что знаю — и он знает, — что мне отчаянно нужен этот контакт. По телу пробегает дрожь, и я жалею, что у меня нет сил отказать ему, но меня трясёт. И он кажется сильным. Как будто с ним ничего не может случиться.

Мой парень.

Мой бывший.

Единственный парень, с которым у меня был секс. Которого желала. И которого всегда любила.

Он берёт меня за запястье и тянет.

— Двигайся поближе, — настаивает он. Нежность в его глазах заставляет стены вокруг моего сердца дрожать.

— Зачем? Мы играем большими пальцами, а не языками, — защищаюсь я.

— Теперь уж точно, — снова улыбается Маккенна, и улыбка у него нежная. Даже хватка на моей руке, шепчущий голос звучат нежно. — Сядь ближе, Пинк.

Я прищуриваю глаза и придвигаюсь ближе.

И тут он прижимает мой большой палец своим, и я понимаю, что он меня обманывал. Маккенна злобно хихикает, и я даже не могу возразить, потому что в этот момент самолёт взлетает. Я делаю глубокий вдох и смотрю в окно на проносящуюся под нами землю. Пару минут я пытаюсь успокоиться, но это практически невозможно. Моя рука всё ещё в руке Маккенны, но вместо того, чтобы прижимать мой большой палец, он его гладит.

И это кажется таким неправильным и в то же время правильным, боль глубоко внутри так сильна, а Маккенна так нежен, что я, наверное, прямо сейчас смогла бы выдержать падение самолёта, но не его руку на своей.

— Отпусти, — прошу я.

Маккенна отпускает меня, и по его лицу пробегает странный проблеск жалости или печали.

— Просто расслабься, — говорит он.

Я крепко зажмуриваю глаза. Его голос делает со мной что-то невообразимое.

— Иди сюда, малышка, — вздыхает он.

— Сказал волк ягнёнку. Не называй меня малышкой, — шепчу я и отказываюсь повиноваться, засовывая руку под бедро и остро ощущая каждый разделяющий нас сантиметр.

Он наклоняется ко мне.

— Ты кто угодно, только не ягнёнок.

Наши взгляды встречаются, и всё в нём, от его голоса до запаха и глаз, выбивает меня из колеи до такой степени, что мне хочется плакать и кричать.

Самолёт снова трясёт, и на нас надвигается пара отвратительных облаков. Перед глазами встаёт пелена тумана, душа от страха уходит в пятки. Я напряжённо вцепляюсь в сиденье, молясь, чтобы клоназепам подействовал. Если бы не Магнолия, мне, возможно, было бы наплевать на смерть. Но, кроме мамы, я — единственная, кто у неё есть. А мама — это… мама.