Чтение онлайн

Нет, не было приспособленцам в институте пощады: так поставил дело секретарь комсомольского комитета.

Газеты сообщали о победе наших войск под Ленинградом и на Курской дуге, о героических делах советских партизан и повстанцев в странах Европы, о скромных усилиях союзников в Африке и Италии... Среди броских газетных материалов Леня нашел однажды маленькую заметку о вручении Знамени Центральной школе инструкторов снайперского дела. «Многие воспитанники школы, защищающие Родину с оружием в руках, стали прославленными воинами». Да, стали...

Независимо от воли и желания в его воображении то и дело возникали какие-то эпизоды – и виденные на фронте, и воображаемые.

...Наташа после ранения осколками мины – худая (только скулы торчат и глаза светятся), коротко стриженная, с бессильно висящей левой рукой (задет нерв у плеча) – стоит рядом...

«Смешно, правда? – говорит она и улыбается, чуть склонив набок голову, всю в коротких кудряшках. – Даже пальцами пошевелить не могу, будто и не моя рука! Ну, ничего, зато рана симпатичная. Вот такая... – и рисует пальцем в воздухе что-то вроде огурца, приговаривая:

– Это входное, а это выходное отверстия, понимаешь? Все уже затянулось! Скоро мы с Машуней снова пойдем охотиться. Мы им покажем! Знаешь, везет мне на засады у воды... Засекла я около речки баньку, а там фашисты телеса свои обмывали. То один, то другой выскакивали побултыхаться. Пристроилась я и начала им легкого пара желать – много их в воде так и осталось! А речка чистенькая, в зелени вся, и так жалко, что они ее запоганили...»

«Ах, Наташа, Наташа! Ведь как уверена была, как всем твердила и писала: «Со мной ничего не случится», «Ни одна подлая вражеская пуля меня не заденет...». И действительно, ее сразила не вражеская пуля, а своя граната...

Нет, она, конечно, все понимала, сознавала всю опасность, особенно после того, как похоронила стольких друзей. И в том письме – про гибель Нехаева, про свою рану – обо всем этом можно было прочесть между строк...

А как же сбор? Сбор у нее на квартире после конца войны, тот, что она сама назначила? У нее – без нее? А как же день рождения – двадцать шестое ноября?

Яблоньки в Стремянном покрылись бело-розовым цветеньем. Москвичи постепенно отклеивали с окон бумажные кресты, хотя жирные туши аэростатов еще лежали на бульварах днем и висели над городом ночью... В вечернем небе то и дело рассыпались разноцветные звезды салютов...

По вечерам в эфире торжественно звучал голос Левитана, читавшего победные приказы. И Леня научился распознавать по лаконичному тексту сводок Совинформбюро, где, на каком направлении действует его родной полк, ставший уже гвардейским, его родная Краснознаменная гвардейская дивизия. Она била врага под Ленинградом, взламывала фашистскую оборонительную линию Пантеры на псковской земле, освобождала от гитлеровцев Эстонию и Латвию. В августе 1944 года дивизия штурмовала Тарту, взяла этот город, за что и получила почетное наименование «Тартуская». А в сентябре она принимала участие в освобождении столицы Латвии Риги.

В сорок шестом Леня закончил институт персональным стипендиатом, был оставлен для работы на кафедре. Руководил лабораторией теплотехники... Через три года был принят в аспирантуру на кафедру двигателей... В пятьдесят втором он защитил диссертацию, стал кандидатом технических наук.

Помня Наташину мечту побывать в послевоенной Германии, съездил в составе группы научных работников в ГДР – был в Берлине, Хемнице, Дрездене. И на все вокруг старался смотреть ее любопытными глазами.

А потом стал преподавать, и вокруг него снова зашумела, закружилась молодежь, как раньше, как и до войны. Только были у нее другие запевалы, пели они другие песни, и никто из них не мог угадать в собранном и пунктуальном своем преподавателе некогда задорного и безотказного солиста. Да и был он для них не Лёней, а Леонидом Федоровичем!

Но, несмотря на годы, отделяющие войну, снова и снова вспоминал он Наташу... Поэтому, наверное, и затевал поездки на Кавказ.

Прихрамывая, исходил, излазил он все места, на которые она мечтала посмотреть. Мысленно видел обледеневшие ступени землянки, девушку с томиком Лермонтова в руках, слышал ее негромкое, какое-то задумчивое чтение:

Уходят, уходят годы и даты. Бывший запевала и сам уже ощущает себя Леонидом Федоровичем, солидным человеком, ученым, отцом семейства.

А те ребята, его друзья погибшие, не старятся! Им всегда по двадцать – Наташе Ковшовой, Маше Поливановой, Жене Морозову, Боре Тепперу, Сереже Пузанову. И всегда они рядом с Лёней, с посланцем их поколения в эту жизнь. Каким же надо быть, как же надо работать, чтобы выполнить то, о чем все они вместе мечтали?!

Война вычеркнула из жизни сотни тысяч мужественных, энергичных молодых людей, всегда готовых, как клялась они в детстве, поднимая руку в пионерском салюте, на благородные, смелые поступки. Много раз возвращался Леонид Федорович к мысли о том, насколько легче было бы восстанавливать разрушенное, строить новые заводы и города, подымать целину, покорять космос вместе с ними! Насколько мы были бы сильнее!

И нельзя, неправильно считать, что, мол, новые поколения действуют вместо них. Нет, не вместо, а за них.

...Довелось как-то Леониду Федоровичу побывать в командировке в приморском городе. Сделал он там все свои дела, погулял по городу и уехал. И только позже узнал, что в те же дни был там спущен на воду новый корабль, названный «Наталия Ковшова». Не эсминец и не крейсер, а сугубо мирное судно – большой рыбоконсервный завод.

Выходит, жизнь свою Наташа прожила, чтобы, как сказал поэт, «умирая, воплотиться в пароходы, в строчки и другие долгие дела».

Выяснилось, что и в судьбе этого мирного корабля есть что-то от Наташи, от ее самоотверженности, доброты, душевной щедрости.

Однажды в Атлантике японский траулер «Кюосей мару», ловивший рыбу, подал тревожный сигнал: на борту тяжело заболел человек.

Сильно штормило, но советский корабль «Наталия Ковшова», первым принявший сигнал, устремился на помощь. Врач корабля Нина Алексеевна Малахова осмотрела заболевшего матроса Отобе Кивоси и решила немедленно поместить его в свой судовой лазарет. Больного положили в корзину и грузовой стрелой перенесли на борт плавучего завода.

Ну, а дальше все было так, как уже не раз бывало в подобных случаях. Наши врачи не отходили от постели больного матроса, применяли новейшие препараты.

А Отобе Кивоси, как только почувствовал себя немного лучше, стал проситься на свой траулер – боялся, что с него взыщут стоимость каждой инъекции, каждой таблетки, каждого блюда.

Его конечно же вылечили полностью, и на вопрос капитана «Кюосей мару»: «Сколько я должен уплатить за лечение моего человека и какая валюта вас интересует?» – с «Наталии Ковшовой» ответили: «Примите безвозмездно».