Чтение онлайн

Песенка лилась на редкость легко, свободно. Она очень нравилась Петухову. Но вот это обстоятельство его и смущало.

Что-то неладное происходит с его творчеством.

Он, Петухов, умеет создавать серьезные, значительные стихи. Выступает с ними в заводском клубе, публикует в газете. Но эти стихи, рожденные в поте лица, он почему-то вскоре забывает. Не снятся они ночами. Не звенят безотчетно в душе. Стыд и срам — Петухов читает их по бумажке, когда выступает в клубе… А вот всякие пустячки, рождающиеся сами собой, отчего-то запоминаются. Прилипают, как банный лист.

Если вникнуть в песенку, которую он исполняет сейчас, то руками разведешь. Ни складу, ни ладу, ни значительной темы. «Ускакали деревянные лошадки»… Вы представьте эту картину. Ведь кошмарное зрелище: какие-то палочки безногие скачут. И куда они скачут, простите? На пастбище? Но чепуховина эта возникла невесть откуда, и запомнилась, и даже понравилась, и Петухов исполняет ее. Вопреки здравому смыслу.

Пожалуйста — еще насмешечка проглядывает. Это просто поразительно. Петухов не стремился подшучивать над умом, деловитостью и глубиной взрослого человека. Он эти качества уважает. Он не прочь побольше их приобрести. И однако же — иронизирует над самим собой, посмеивается. Что же это такое? В конце-то концов — он хозяин своим стихам или нет?

Пальцы послушно тренькают по струнам, голос взволнован, сердце млеет. И в воображении возникают не безногие палочки, а что-то совсем иное. Красная полоса на небе. Плакучая береза на бугре и песчаная дорога. И пыль над этой дорогой. Твои босые ступни ощущают сухое тепло, ты бежишь по дороге; тебе весело и тревожно, тебе хочется обернуться… Откуда эта картина взялась? Петухов может поклясться, что не видел ее воочию. А она все-таки возникает — удивительно яркая, чистая, без ненужных мелочей, как в детских снах…

Сердце млеет, голос дрожит от переполняющих чувств. Все прекрасно и замечательно. Только вот нет у Петухова уверенности, что другие слушатели почувствуют то же самое. Где гарантия, что они увидят закат и березу, а не безногие палочки? Закат лишь подразумевается. Он только мерещится самому Петухову. А в стихах его нет. Что же это за стихи, когда — один пишем, а два в уме?

Нет, Петухов, правильно ты делаешь, стесняясь своих песенок. Рано их обнародовать. Учиться надо, развивать вкус надо. Работай над собой, стихи — это не баловство.

Бренча на гитаре и одновременно размышляя, Петухов почти забыл про Веру, Сережку и Павлика. А они вышли из вокзала вместе с каким-то милицейским майором.

Петухов поначалу не уловил связи в этом одновременном появлении.

— Ну, как? Удалось помочь?

— Успех превзошел все ожидания, — потусторонним голосом сообщил Павлик.

— Вот и отлично. А ты упрямился. Ни одно доброе дело, братец, не откладывай на завтра.

— Теперь-то не отложу, — сказал Павлик.

— Молодец! Ну, двинемся?

И тут майор вступил в круг света, отброшенный фонарем. Майор спросил:

— Товарищ — с вами?

— С нами, — виновато сказала Вера.

— Имущество ваше?

— Ага.

— Попрошу взять с собой.

Петухов ощутил наконец определенную связь явлений. Оказывается, майор имел отношение не только к ребятам. Но и к нему, Петухову, тоже имел.

Ничего не объясняя, майор смотрел, как туристы навьючиваются. Как морщатся и постанывают, сгибая натруженные спины.

— Вы чего это натворили?! — шепотом спросил Петухов, когда майор повел их по площади.

— «Ай-кью», — сказал Сережка.

— Женский опыт, — сказал Павлик. — Ни одно доброе дело не остается безнаказанным.

— Но, но!..

Вера пропустила вперед Сережку и Павлика, погрозила им кулаком.

— Ничего серьезного, Алеша. Так, недоразумение.

— Решается вопрос о наградах, — сказал Павлик.

Далеко шагать не пришлось. За углом, в переулке, молочно светилась бессонная вывеска: «МИЛИЦИЯ». У входа дремала патрульная «канарейка» — выкрашенная в радостный желтенький цвет «волга» с фонариком на крыше. Водитель сидел в ней, выставя локоть.

— Мы не этот автомобиль выиграли? — спросил Павлик, и это была последняя блестка его остроумия.

Наверно, на фантазию Павлика подействовали и стеклянная вывеска, под которую не хотелось спешить, и великолепная машина, в которую не тянуло усесться. И водительский локоть подействовал. Локоть-то в мундире был. А Павлика еще ни разу в жизни не водили под конвоем, он этих процедур не знал.

Неизвестное волнует, неизвестное страшит; Павлик побежал к майору, тряся рюкзаком; казалось, он дрожит весь:

— Товарищ майор!!. Мы забыли сказать — старик набрал номер с лотерейного билета! А потом нашел билет, понимаете?.. Очень просто было, а мы…

— Перестань!! — крикнула Вера.

— Я же объяснить… Мы этого не объяснили, вот нам и не верят!..

— Перестань!

Он стоял перед ней, качаясь, трясясь. Жалок он был до отвращения. И она подумала, что это очень хорошо, это прекрасно. Надо только запомнить вот такое его лицо. Человек с таким лицом не может нравиться. Все пройдет.

Горе, отчаяние Веры было в том, что он — лицемер и показушник, болтун и трус — ей нравился. Она старалась его презирать, старалась издеваться над ним. А он все равно нравился, и Вера не знала, что предпринять. Ей не презирать его хотелось, а только жалеть, не издеваться над ним, а только помогать. На перроне она заставила его нести ведро с грибами. Никто не подозревает, что Вера с наслаждением сама потащила бы это ведро и второй рюкзак потащила — только бы Павлику стало полегче… Но это пройдет. Вот она вдоволь насмотрится на отвратительную, жалкую его физиономию — и все пройдет.