Чтение онлайн

Церковь в Килкелли была довольно просторной, с длинным проходом. У нас с Джеймсом были места во втором ряду прямо возле кафедры, где, как и ожидалось, должен сидеть учитель местной школы. Джеймс мягко клал руку мне на талию, пропуская меня перед собой в церковь каждое воскресенье. И в течение всего первого года нашего брака это было единственное его прикосновение ко мне.

С первой нашей совместной ночи я ясно дала Джеймсу Нолану понять, что, если он хочет предъявить свои супружеские права на меня, ему придется их добиваться. Я бы не оттолкнула его, мое тело было его собственностью, и было богопротивно отказывать ему. Но Джеймс знал о моих чувствах к нему. Хотя я никогда этого не высказывала, мое неприятие его присутствовало в доме повсюду. Я убедилась, что была образцовой женой во всем, что касалось публичной жизни. В шесть утра я уже была на ногах. Куры накормлены, огонь разведен, вода для умывания и бритья подогрета и дожидается, когда Джеймс встанет в восемь. Он ел горячую кашу со сливками, а в час дня каждый день на столе было мясо с двумя видами овощей. К чаю всегда был выбор пирога, кекса или хлеба с джемом. Его рубашки были накрахмалены и отутюжены, и каждый предмет одежды, начиная от носков и заканчивая его мягкой фетровой шляпой, штопался и отпаривался до тех пор, пока не начинал выглядеть лучше, чем в день покупки. Дом был настолько чистым, что гость мог почувствовать себя неловко, ставя ботинок на мой сияющий пол или вешая грязное пальто на спинку одного из моих стульев. Я была настолько скрупулезна в ведении домашнего хозяйства, что даже частички золы возле каминной решетки выстраивались в стройную пирамиду в страхе передо мной.

Я знала, что если буду много работать, то никто, даже Бог, не усомнится в том, что я чту и уважаю своего мужа. Только Джеймс и я знали, что ему не нужны ни мое почтительное отношение, ни уважение.

Ему была нужна моя любовь. Я же еле сдерживала злобу, потому что во мне не было той любви, которой он желал. Я уже отдала ее другому.

Только когда ночью закрывалась дверь нашей спальни, всплывала правда о нашем договоре, в котором не было любви. Джеймс продолжал спать рядом с кроватью на лежанке, которую я соорудила ему в нашу брачную ночь. Я помню, как дрожала от страха в чужой постели в первую ночь, боясь, что мужчина, с которым я едва знакома, внезапно в темноте накинется на меня. Часы шли, и я уже почти хотела, чтобы он это сделал, и все было бы кончено, и ужасное ожидание завершилось.

Только утром я поняла, что Джеймс тихо выскользнул из спальни через час после того, как лег, и провел ночь на кухне, читая. Я была чуть ли не более взбешена, чем если бы все было иначе, потому что я уже знала о жестокости брака. Я почувствовала себя обманутой в ожидании варварского вторжения, когда мой викинг-завоеватель вместо того, чтобы нападать на меня, пристроил на носу очки для чтения «Ежегодного Капуцина». Этого я не поняла.

В течение первого года Джеймс часто читал по ночам. Он никогда не просил, не предлагал, не льстил мне и не совершал никаких попыток домогаться меня, кроме того, что часто говорил мне, что я — красивая. Я совсем не была благодарна своему мужу за то, как он усмиряет свои страсти; я в своем невежестве считала его слабым. Сейчас я думаю, что если бы в тот первый год Джеймс взялся за меня более твердой рукой, наш брак был бы более гармоничным.

Но, когда мы внезапно становимся святыми, желая отдать свое сердце, мы узнаем, что наша жертва больше не нужна.

Вопреки всем ожиданиям, в тот год мне очень помогла мать Джеймса, Элли, которая с самого начала настояла, чтобы я звала ее христианским именем. Рано овдовевшая, она вырастила семерых детей. Элли учила старших, пока они не стали помогать ей с младшими. Она была находчивой, необычной женщиной. Отказавшись принимать милостыню от соседей, она пристроила детей к нескольким родственникам на фермы, пока сама провела несколько летних сезонов на работах в Англии бок о бок с нашими мужчинами. Тот факт, что вместо скандалов с соседями это ее решение принесло ей уважение, вполне дает представление о ней как о человеке. Элли Нолан не была фанатичной католичкой. Она была трудолюбивой, щедрой женщиной, которой было все равно, что скажут о ней люди. И, к чести нашего сообщества, о ней хорошо отзывались. Ни о чем этом я не знала и не думала, когда оказалась живущей рядом с матерью-инвалидом моего нового мужа. Все, что я знала, это то, что, к моему удивлению, она мне понравилась и что она была добра ко мне, хотя уж точно не должна была.

Скоро наш быт наладился. После того как Джеймс открывал школу в девять утра, я с завтраком Элли на подносе пересекала короткое поле. Готовить для нее мне было приятнее, чем для ее сына. Я находила похвалы Джеймса фальшивыми, думала, что он так говорит только из-за напряженной ситуации, царившей в нашем доме. Похвала Элли всегда была искренней, хотя у нее и не было причин высказывать ее. Она признавала, что плохо готовит, и приходила в восторг от моих оладий боксти, выспрашивала точный рецепт, а потом смеялась над своей идеей когда-либо приготовить их самостоятельно. Элли могла позволить себе смеяться над собой, и поэтому ее было так легко полюбить. Хозяйство в ее доме велось как придется, и, когда я начинала суетиться с уборкой, она звала меня, чтобы я села и почитала ей. Читать в одиннадцать утра, когда было полно работы, казалось мне странной идеей, но Элли настаивала, что нужно питать ум, как и тело.

Ее любимым стихотворением было «Женщина у озера» сэра Вальтера Скотта. В Элли по-прежнему было много огня, и ей нравилось описание кровавой битвы на Шотландских холмах. Она вместе со мной повторяла каждую строчку:

Когда я доходила до женщин, оплакивающих своих погибших любимых, и мой голос начинал дрожать в каком-то великом признании в любви, я всегда чувствовала, что Элли знала: я думаю о Майкле. Она, конечно, была в курсе того, у меня был роман с янки. Но мне всегда казалось, будто Элли знала больше: что я не люблю ее сына, хотя перед полуднем я срывалась с места и бросалась домой, чтобы приготовить ему обед.

Я верила, что Элли любила Джеймса преданной страстной любовью, которую каждая мать испытывает к своим сыновьям. В любом случае мы с ней подружились. Она появилась в моей жизни недавно, но уже оказывала на меня огромное влияние. Возможно, потому что она дала мне почувствовать, что я была не такой плохой женой, какой притворялась. Возможно, ее безусловное одобрение сделало меня менее жестокой к Джеймсу, чем я могла бы быть. Хотя я по-прежнему была невнимательной с ним. Может быть, таким образом Элли просила меня быть хорошей женой ее сыну после того, как ее не станет. Просьба, высказанная в лоб, разумеется, не сработала бы. А может быть, я просто нравилась Элли, и она была рада, что мы стали родственницами. Я не знаю и никогда не узнаю.

Но вот во что я верю: у Элли Нолан было больше мудрости, чем я приобрела за все время своего замужества. Рано потеряв мужа, она поняла, как мало мы ценим настоящую любовь, когда она рядом с нами. Поэтические литературные страсти всего лишь вымысел. А правда любви, то, как она ускользает, когда ты пытаешься заполучить ее, то, как она разъедает твое нутро, когда ты понимаешь, что потерял ее, — эта правда намного глубже, чем романтические девичьи мечты. После смерти мужа Элли из последних сил боролась в одиночку, чтобы накормить, одеть и выучить своих семерых детей. Она понимала, что поэзия и страсть хороши для чтения перед камином. Но женщина, которая умела хорошо готовить и убирать в доме, была неплохим началом для ее работающего сына.

Элли знала, что любовь, сильная в начале, часто ослабевает в конце, сдается еще до конца гонки. Порой до финиша доходит тот, кто медленнее всех стартовал.

Но этому уроку ничто, кроме времени, не может научить.

— Это, — говорит Дэн, когда мы подъезжаем к небольшому продуктовому магазину, — МакЛин авеню.

Он говорит это так, будто мы наконец достигли цели. Не в Йонкерсе, а в «жизни». МакЛин авеню — это место, где вы можете купить воскресный выпуск «Ирландской независимой газеты» и хрустящие хлопья «Танго», насладиться чашкой чая «Бэррис» с импортными колбасками и беконом или напиться ирландского пива в ирландском баре с людьми, которые тоже хотели бы быть ирландцами — вроде Дэна, и с некоторыми, кто претендует на то, что действительно является ирландцем, вроде меня.

На самом деле, Дэнов «пунктик» на все «ирландское» просто сводит меня с ума. Это единственное, что есть у нас действительно общего, но наше понимание того, что значит быть ирландцем, в корне разнится. Хоть я и не родилась в Ирландии, я провела там большую часть своего детства и студенческие годы. Для меня Ирландия — это мрачные коричневые болота, окрашиваемые переменчивым солнцем в тысячи оттенков пурпурного и золотого. Это горький запах горящего в сырой день торфа и пирог с ревенем моей бабушки. Это Джойс, Йитс, Бехан, Патрик Кавана — сложное творческое наследие, слишком обширное, чтобы пытаться его объяснить.

Для Дэна? Это зеленое пиво и резиновый пирог из магазина.

Я это знаю, потому что Дэн возвращается из магазина с пакетом молока и целлофановой упаковкой, содержимое которой считается «Настоящим традиционным ирландским пирогом на дрожжевой закваске», испеченным женщиной по имени Китти. Дата употребления — следующая осень, а состав — список химикатов.

— Это гадость, — говорю я, а Дэн выглядит обиженным. Как будто я говорила не только о пироге. Атмосфера между нами накаляется. Он знает, что делает что-то не так, но боится спросить меня, что именно. Затем в игру вступает вина, арбитр моей честности. Как только доходит до правды, вина всегда вступает в игру, чтобы создать дымовую завесу.