Чтение онлайн

«Смейся-смейся, – думала Инга, глядя на выходящую из ЗАГСа сестру (нарочно вышла первой, обогнав всю процессию, чтобы полюбоваться зрелищем). – Хорошо, как известно, смеется тот, кто смеется последним».

Алексея она не замечала, в упор не видела, не человек, а пятно, сгусток тьмы на светлом фоне жизни. Но это игнорирование не помешало ей станцевать с женихом, теперь уже мужем, сестры на правах ближайшей родственницы. Надо же было окончательно успокоить дурака, а то он рисковал заработать косоглазие – одним глазом смотрел на Инну, а другим настороженно косился на Ингу, явно опасаясь, что она выкинет какой-нибудь фортель. Напрасно опасался. Публичные скандалы – это мамино хобби. Уж она-то, оказавшись на месте Инги, не стерпела бы – закатила такую сцену, что никому бы мало не показалось. И чего бы добилась? Ничего, только бы психопаткой прослыла, вот и вся «прибыль». И такие мелочи совсем не в Ингином духе. Карать – так карать.

Инга премило улыбалась Алексею, заливисто смеялась его шуткам, отпускала едкие (с подковыркой) комплименты, касающиеся его внешнего вида, и вообще вела себя так естественно и непринужденно, что Алексей окончательно успокоился. Правда, один намек, весьма туманный, она себе все-таки позволила. Обмолвилась между делом, словно невзначай, что ее настольная книга – «Повести Белкина», но уклонилась от ответа на вопрос о том, какая из повестей самая любимая, предложила угадать. Дурак «угадал» «Барышню-крестьянку», окончательно подтвердив низкое мнение о его умственных способностях. Ничего, придет время, и он поймет, что любимая Ингина повесть – «Выстрел». Только она не собирается играть в благородство, как Сильвио. Ей недостаточно будет страха и смятения в глазах врага. «Разить, так насмерть», как выражается отец, допивая бутылку до дна. Ну, не насмерть, конечно, потому что главный смак любого возмездия в продолжительности его действия. Смерть – это чересчур, смерть – это промысел, в который лучше не вмешиваться, да и не так, наверное, страшна смерть, как унылое существование отверженного и презираемого всеми человека. Каждый день вспоминать прошлое, сравнивать его с настоящим и страдать, страдать, страдать бесконечно… И еще покойнику не заглянешь в глаза и не спросишь ласково: «Хорошо ли тебе, Алеша?»

Инга настолько увлеклась, что произнесла вопрос вслух.

– Мне невероятно хорошо! – ответил Алексей. – Так хорошо, что хочется летать!

Музыка затихла. Танцевать второй танец подряд с мужем сестры Инга не собиралась. Поразвлеклась – и хватит, нечего баловать, а то еще Инна приревнует. Поощрительно улыбнувшись тершемуся возле нее еще с ЗАГСа Борьке Сапожкову, Инга получила приглашение на следующий танец. Акции Борьки неожиданно выросли после неудачного объяснения с Алексеем. Во-первых, надо было продемонстрировать Алексею, что забывать она умеет не хуже его и что скучать без кавалеров ей не придется. Во-вторых, Инга успела узнать, что Борька единственный ребенок «того самого Сапожкова, который директор НИИ экономики и информатики». В-третьих, она со второго взгляда (с первого, при знакомстве, не получилось – другим человеком были заняты помыслы) поняла, что из Борьки вполне можно вить веревки – удобный кадр. Настолько удобный, что можно и о замужестве подумать. Сестра с ее «сокровищем» станут по прутику, по соломинке вить семейное гнездышко, а Инга может получить все жизненные блага сразу. С милым рай и в шалаше, а с немилым надо так, чтобы сразу во дворце. Да и долго ли продлится рай в шалаше? Шалаш – это так уныло…

Борька, окрыленный «авансом» в виде неожиданной Ингиной благосклонности, распустил хвост, как королевский павлин. Рассказал о дворянских корнях, о даче во Внукове на пятидесяти сотках – академический кооператив, о своей, отдельной двухкомнатной квартире на Соколе («Так скучно жить одному, поэтому я пока обитаю у мамы с папой…»), о том, что «на диплом» отец обещал подарить машину, что благодаря «личному знакомству» с Ельциным отцу светит министерский пост… Если допустить, что из всего сказанного правдой была лишь треть, то и так выходило весьма заманчиво. Очередная шутка провидения, безжалостного в своем ехидстве. Пришла, чтобы заполучить одного, а провидение подсунуло другого. С намеком: на безрыбье и рак рыба.

Замужество рисовалось Инне очень далеким, «в планах послезавтрашней пятилетки», как говорил отец, подцепивший это выражение из роли, на которую возлагал большие надежды. Вообще-то отец всю жизнь был «романтическим героем с уклоном в трагедию» (характеристика матери), но, играя Фигаро да Арбенина, можно было рассчитывать только на аплодисменты. Жизненные блага, реальные, весомые жизненные блага, начиная с путевки в Болгарию (советским людям Золотые Пески с успехом заменяли Канары с Гавайями) и заканчивая званием народного артиста СССР, зарабатывались «идейными» ролями. Для того чтобы выдвинуться, надо было сыграть героя революции или героя трудовых будней – передового рабочего, передового инженера, передового агронома или, к примеру, секретаря райкома. Отцу досталась роль передового начальника цеха, который вступает в конфликт с директором завода, карьеристом, очковтирателем и перестраховщиком. Надежды, как это часто бывает, не оправдались. На память о роли остались фотография отца, грозно размахивающего штангенциркулем (ну прямо как саблей), и несколько канцелярских штампов.

В планах послезавтрашней пятилетки… Когда-то потом… Свадьба – это не скоро, недаром же говорят «до свадьбы заживет»…

И вдруг! Случайное знакомство оказалось «роковым», то есть судьбоносным. Как в кино, точнее – как в сказке. Увидела – и влюбилась. Пусть не сию секунду (надо же все-таки осмыслить), но практически сразу.

«Что это со мной? – удивилась Инна и тут же предположила: – Наверное, это любовь». Предположила осторожно, поскольку понимала, что в таком важном деле спешить с выводами не стоит. Да и кое-какие примеры из ранней школьной юности подтверждали, что спешить нельзя. Было же так, причем не раз. Вдруг понравится кто-то – старшеклассник, а то и учитель. Полтора дня ходишь сама не своя, а потом с удивлением думаешь: и что это на меня нашло? Дольше всего (около двух лет) продержалась любовь к артисту Янковскому, но это чувство стояло особняком, потому что Янковский был – артист, кумир, звезда! Янковский был заведомо недосягаем. Только полная идиотка могла бы о чем-то всерьез мечтать и на что-то всерьез надеяться. То была не столько любовь, сколько восхищение и преклонение. Опять же – заведомо никакой взаимности. Матери, к слову, Янковский совершенно не нравился. Ее кумиром был актер Лановой. Каждому свое.

Про большую любовь Инна знала точно – будет, непременно будет, но когда-то потом. Большое чувство, оно серьезное, это не романтическая девичья влюбленность, а что-то такое, что раз и навсегда. Серьезное чувство требовало серьезного подхода и кое-какого жизненного опыта. Надо не внушать себе, что вот оно, твое счастье, а понять это. Инна считала, что она хорошо разбирается в людях, и знала про себя точно, что плохого, недостойного человека она никогда не полюбит. Только достойного, только лучшего из мужчин. Не принца на белом коне, а хорошего человека. Ну и красивого, конечно. В человеке все должно быть прекрасно. Но если уж выбирать, чем пожертвовать, то уж лучше красотой. Не слишком красивый хороший человек предпочтительнее красивого негодяя.

Сестра иногда в шутку начинала убеждать, что для умной жены внутренние качества мужа не имеют ровным счетом никакого значения.

– Ты пойми, что муж – это кусок пластилина! – горячилась она. – Слепить из него можно все что угодно! Результат зависит от воображения и умения работать с материалом! Если воображения ноль и руки растут не оттуда, получишь пентюха, которого будешь тянуть на своем горбу всю жизнь. А если постараться, то будет у тебя призовой конь – академик или министр!

С чувством юмора у сестры с детства было не очень. Шутить она любила, но шутки выходили какими-то плоскими, ненатуральными. Чужому человеку они могли показаться даже злыми, но Инна понимала, что Инга шутит так не потому, что она злая, а потому что просто не умеет шутить. Шутка – это особый дар. Взять хотя бы отца с матерью. Отец одним сказанным к месту словом может рассмешить до колик, а у матери даже смешные анекдоты получаются пресными, несмотря на то что представляет она все очень хорошо, с мимикой и выразительными интонациями. Потому что у отца талант комика. Зря он, наверное, выбрал театр, ему бы в цирк пойти, там бы он не просто поднялся, а взлетел. Это соображение Инна держала при себе и никогда вслух не высказывала, потому что в театрально-кинематографических кругах цирк считался чем-то таким, «если не позорным, то зазорным», как выражался отец.

Прекрасно понимая, что сестра шутит, Инна тем не менее иногда ввязывалась в спор. Начинала тоже в шутку, но потом, увлекшись, заводилась всерьез.

– Как ты можешь так говорить?! Разве из человека можно «слепить»?! И разве нужно?! А как же любовь?! Любовь к куску пластилина?! Ха-ха-ха! Не смеши меня!

– Хорошо смеется тот, кто смеется последним! – отвечала Инга и тоже смеялась.

Однажды так вот, со смехом, она предложила нечто вроде пари.

– Давай в сорокалетнем возрасте померяемся мужьями! У кого муж будет круче, та выиграла.

– Давай! – легко согласилась Инна.

Смысл пари был смешным (хорошо сказано – «померяемся мужьями»), и вдобавок сорок лет – это так долго! Ударили по рукам, потом долго со смехом обсуждали критерии.

– Скажи, а кто круче – генерал или академик? – интересовалась Инна. – А если у нас будут профессора, только один юрист, а другой – хирург, тогда как?

– Тогда станем вникать в детали, – отвечала Инга. – Пересчитывать бриллианты в шкатулках, перебирать шубы…

– А если ты обманешь? – Инна не допускала, что сестра может обмануть ее в чем-то серьезном, но почему бы не пошутить? – Не станешь ничего лепить, а возьмешь и очаруешь какого-нибудь академика. Что тогда?

– Ну уж нет! – усмехалась Инга. – Я хочу сама, своими руками! Так интереснее! И потом, академики меня как-то не привлекают. Они все старые, занудливые, пылью присыпанные. Вот какой-нибудь молодой кооператор, владелец совместного предприятия – это другое дело. Жить надо играючи!

Инга только говорила, что жить надо играючи, а сама жила далеко не играючи – старалась, трудилась. Поступив в институт, занималась не от сессии до сессии, а ежедневно. Инна однажды попробовала получить представление о том, что изучает сестра. Взяла наугад один из учебников, раскрыла, попыталась прочесть страницу. Прочесть-то прочла, но ничего не поняла. По отдельности значение каждого слова было понятно, но вместе слова сливались в какую-то немыслимую абракадабру. Инна удивилась, можно ли вообще это выучить? Сестра усмехнулась и сказала, что в юриспруденции главное не учить, а понимать. Все логично, одно вытекает из другого, остается только ухватить мысль за хвостик и развивать ее. Ухватишь тут, как же! Да и если бы все было так просто, Инга не засиживалась бы за учебниками до часу ночи…