Чтение онлайн

Регина смотрела на него во все глаза и Филипп чувствовал, как с каждым его словом боль и отчаяние начинают потихоньку отпускать её. Теперь главное — не молчать, держать её в этом мире и не давать снова упасть в кромешную тьму пережитого кошмара.

— Я никогда никому из друзей не рассказывал, почему я не общаюсь со старшим братом. То, что сейчас ты услышишь, не знает никто, ни Луи, ни Бертран и Робер, ни Анна. Я запрятал это воспоминание на самое дно своей души, но время от времени оно вспыхивает режущей глаза молнией, когда я попадаю в похожую ситуацию. Оно преследует меня всю жизнь и заставляет ходить по кругу, словно проверяет на прочность. Наверное, Луи тебе рассказывал про Варфоломеевскую ночь. Он часто подшучивает надо мной и советует податься в странствующие монахи. Он не знает, что я просто не могу пройти мимо чужой боли, не важно, будь то больной ребёнок или покалеченная лошадь. Когда мне было лет двенадцать, мой старший брат Жак Монтгомери взял меня с собой в военный поход на гугенотов. Это было в Васее. В мясорубку, развернувшуюся в этом местечке, он меня, конечно, не пустил, я был его оруженосцем; в основном, возил срочные депеши и занимался прочей ерундой. Я возвращался в лагерь с опозданием, потому что загнал лошадь и полдороги пришлось идти пешком. Проходя через поле, где стояло наше войско, я услышал истошные женские крики. Звала на помощь какая-то девочка. Она кричала так отчаянно, так жалобно, что у меня сердце оборвалось. Ответом на её крики был издевательский хохот солдатни. Я опрометью бросился на крик, перепрыгивая через канавы и уцелевшие после битвы снопы, проломился через какой-то кустарник. Возле костра, между двух повозок с провиантом пятеро рослых бородатых солдат насиловали девочку. Я успел увидеть только растрёпанные светлые косички и ободранные острые коленки со сбившимися чулочками. Меня захлестнула такая ярость, что в глазах всё помутилось. Никогда со мной такого не случалось. Я выхватил шпагу, второй рукой поднял с землю какой-то корявый толстый сук и бросился на солдат. Я орал что-то нечленораздельное. Они настолько не ожидали, что на них кто-то нападёт в своём же лагере, что я успел двоих ранить шпагой и одному сломать спину тяжёлым суком. Как раз тому, кто навалился на девчонку. Потом они опомнились и хотели сначала вступить в драку, но потом, узнав оруженосца своего командира, растерялись. И тут подошёл мой брат. Спросил, что происходит. Я поднял с земли невесомое, худенькое создание лет десяти, покрытое слоем пыли, обрывками одежонки и кровью и показал Жаку. Я думал, что этого зрелища ему будет достаточно, чтобы наказать виновных. А он расхохотался, назвал меня сопливым идеалистом и начал втолковывать бесчеловечные законы войны. Напомнил о праве солдат на часть трофеев, о том, что "горе побеждённым". Он много чего наговорил циничного и грязного. А девочка всё прижималась ко мне и в обезумевших от ужаса глазах её не было места даже слезам. У неё не было сил ни на плач, ни на мольбы, ни на жалобы. И один вид её истерзанного тельца сказал мне больше, чем все слова брата. Я завернул её в свой плащ, молча подошёл к Жаку, влепил ему пощёчину и прилюдно отрёкся от всяческих родственных уз с подобным животным. Ту пощёчину он мне, конечно же, ещё не раз припомнил. Из лагеря я, разумеется, уехал в тот же день, добровольно. И увёз с собой девочку. Её выходили старухи в ближайшей деревне. Сейчас Николетте двадцать лет, она замужем за моим управляющим, к свадьбе я дал ей хорошее приданое и старшего сына она назвала Филиппом. Очень милая, очень смешливая розовощёкая женщина. Кстати, ужин, который ты отказалась есть, готовила она, а стряпает она изумительно. Хотя в первые недели все думали, что она тронется рассудком и вряд ли выживет. Если хочешь, завтра я тебя с ней познакомлю. И ты поймёшь, что если у десятилетнего заморыша нашлись силы и воля к жизни, чтобы пережить издевательства озверевших солдат, то графине де Ренель стыдно быть такой жалкой и беспомощной.

— Ты больше не говорил об этом со своим братом? — еле слышно спросила Регина.

Филипп возликовал в душе: впервые она говорила не о своей беде, впервые её заинтересовало что-то помимо той ночи.

— Нет, — ответил он, — я никогда ни о чём с ним больше не говорил. Мы не виделись уже лет семь и я не знаю, что бы он сейчас мог мне ответить. Одно знаю точно: я никогда его не прощу. Не имеет права мужчина, дворянин, воин сражаться с тем, кто слабее. Войну начинают не дети и не женщины. Но платят всегда они. Это несправедливо. Как несправедливо и то, что за вражду твоего брата с королём и за интрижки Гизов расплатилась ты. Но это надо пережить. Ты должна справиться. И я тебе помогу.

Притихшая Регина ткнулась лбом ему в грудь. Она уже не плакала и не дрожала.

Они проговорили допоздна, а потом она заснула на коленях у Филиппа. Он осторожно перенёс её в кровать, закрыл одеялом до самого подбородка и оставил на столике у кровати горящую свечу, чтоб не испугалась темноты, если проснётся.

Регина проснулась на рассвете. Как и обещал накануне Филипп, за окном вовсю светило солнце. Она осмотрелась вокруг и ахнула: вечером, поглощённая своей болью, она не разглядела, какой сюрприз ей приготовил хозяин замка. Её комната располагалась на верхнем этаже, в южной части крыла. Стрельчатые окна с нежными витражами в розовых, голубых и золотистых тонах выходили вымощенный камнем внутренний дворик и яблоневый сад, зеленовато-бурый ров вокруг замка, простиравшиеся за ним зелёные виноградники и широкую голубую ленту Гаронны, сверкающую вдалеке. Под крышей над восточным окном жило неугомонное семейство ласточек, со стороны двора и из сада прилетали дрозды и малиновки. Морской аквитанский воздух смешивался с запахом трав и фруктовых деревьев, наполняя комнату свежим чистым ароматом. Яркий солнечный свет, просачиваясь через витражи, расцвечивал комнату розовыми и голубыми бликами. Простенки между окнами и северная стена были сплошь завешаны старинными, прекрасно сохранившимися гобеленами с изображением сцен из рыцарских романов. Массивных позолоченных жирандолей здесь не было, так как достаточно было света из окон, только на столике у западного окна стояли два изящных серебряных подсвечника. Холодный каменный пол был застелен несколькими рядами ковров, так что при каждом шаге нога утопала, как будто Регина шла по усыпанному золотыми листьями осеннему лесу. У западного окна стоял невысокий туалетный столик красного дерева с модным венецианским зеркалом в резной раме, у южного окна — модный немецкий кабинет, украшенный янтарём, точно такой же, как столик, над ним — полочка с книгами. Около столика и кабинета и напротив камина были расставлены удобные высокие кресла. Всю середину комнаты занимала огромная кровать под прозрачным кисейным балдахином с золотыми шёлковыми кистями. Даже на улице Гренель в доме Бюсси не было ни одного столь же уютного и светлого уголка.

И где-то со дна души начала, покачиваясь и вздрагивая, подниматься прежняя, настоящая Регина де Ренель. Та, которая могла по достоинству оценить окружавшую её красоту. Девушка нерешительно подошла к окну и замерла от восторга: во всё пронзительно-голубое небо рассыпались золотыми искрами, лентами и всполохами лучи утреннего солнца. О ночной буре напоминали только сломанные ветви деревьев и валявшиеся то тут, то там доски, щепки, тряпки и прочие обломки, разбросанные обезумевшим ветром. Мир вокруг улыбался, словно прошедший ливень отмыл его дочиста и теперь солнце посыпало его сверху золотой пудрой. И ещё этот дивный, ни с чем не сравнимый запах воздуха после грозы, запах мокрой земли и виноградников!

Филипп был прав, жизнь начиналась заново каждое утро. И здесь, вдали от Парижа и Лувра, пели птицы, плыли редкие облака, срывались с крыши последние капли прошедшего дождя. Во дворе возились в луже утки, поросята и пара полуголых чумазых малышей, сбежавших с утра от строгой няньки и дорвавшихся до нового водоёма. И этот мир за окном позвал её звонко и радостно.

Регина кое-как оделась, махнула два раза гребнем по рыжим вихрам и стремглав помчалась на улицу. Она бежала наугад вниз открытой итальянской лестнице, потом по светлой каменной анфиладе комнат, сбившись со счёта открывающимся перед ней дверям: белым, позолоченным, красным, чёрным. Она выскочила во двор и побежала дальше, к воротам, чтобы с дороги разглядеть весь замок, выраставший на фоне лазоревого неба чётко очерченной картинкой. Высокий, сложенный из светлого камня, непривычной Г-образной формы (восточное крыло замка так и не было построено). О его древней и славной истории говорил заросший тиной и обмелевший ров вокруг замка и подъёмный мост, который в последние годы никогда не поднимали и его механизмы, по всей вероятности, заржавели. Регину привели в неописуемый восторг изящные угловые башни, чьи шпили золотились в лучах восходящего солнца. Они поднимались из массивных стен так стремительно и высоко, будто хотели оторваться от их грубой приземленности. Длинные стрельчатые окна были украшены дивными витражами и искусно вырезанным растительным орнаментом, навеянным мавританской культурой. Никаких горгулий и прочих бесовских порождений не было и в помине. Фасады были разделены фризами и пилястрами и увенчивались люкарнами с фронтонами. Над крытым бруствером восточной башни, пристроенной к центральному флигелю, высилась изящная коронка. Вместо спиральной лестницы, как в Блуа, здесь была прекрасная итальянская лестница с прямыми маршами и тремя открытыми лоджиями, пышно украшенная и праздничная. Плоские своды над лестничными маршами были украшены медальонами с профилями славных предков де Лоржей. Этот замок дышал покоем и счастьем многих поколений.

Её неисчерпаемая жажда всё рассмотреть, до всего дотронуться собственными руками, понюхать, если можно, попробовать на вкус забила в ней с новой силой. Она взвизгнула, как деревенская девчонка, и, подобрав юбки, помчалась по дороге. Каблучки дробно застучали по мосту. Около натянутых мощных цепей она остановилась, провела пальцами по звеньям и на белоснежной коже остался ржавый налёт. Регина не удержалась и прижалась к железу носом, вдыхая запах столетней истории. Останавливаясь на каждом шагу, она медленно подошла к распахнутым воротам, погладила их ладонью, моментально перепачкавшись в пыли и ржавчине. Она волчком крутилась во дворе, обрызгала из лужи малышню, сунулась в глубокий, пахнувший прохладой и тишиной колодец, потом направилась к замку, чтобы успеть осмотреть его изнутри, от деревянных барельефов оружейной комнаты до огромных котлов в кухнях.

На освещённое высокое крыльцо вышла совсем молодая, одних лет с Региной, девушка в скромном атласном платье глубокого чёрного цвета, украшенном жемчужной брошкой и чёрными испанскими кружевами. Она заслонилась от яркого утреннего света рукой, но Регина успела рассмотреть её лицо, молочно-белое, с ярким, словно нарисованным румянцем, с мягкими и лёгкими чертами. Ярко-розовые по-детски пухлые губы девушки были приоткрыты от радостного удивления. Круглые голубые глаза с короткими пушистыми ресницами не поражали особой красотой, но чистый и наивный взгляд их мгновенно вызывал симпатию и расположение. Регина отметила, что незнакомка не является красавицей в строгом смысле слова, а уж рядом с ней и вовсе будет выглядеть серой мышкой. Но в чём не уступала эта девушка признанным столичным прелестницам, так это тяжёлой копной белокурых волос и точёной фигуркой. Регина ещё подумала в тот момент, что одень их в одинаковые платья и прикрой голову плотной вуалью — и никто не отличит их друг от друга.

Девушка легко спустилась с крыльца и улыбнулась гостье открыто и весело. Она была похожа на маленькую лесную птичку, обогретую солнцем. Регина шагнула к ней, но почему-то сердце тревожно и мрачно, как церковный колокол, ухнуло в груди.

— Доброе утро! Меня зовут Анна Лаварден, баронесса де Варенн.

Она не успела договорить — отдавая на ходу приказанья слугам, из замка выбежал Филипп.

— Графиня, я вижу, моя кузина уже успела вам представиться. Что ж, Анна, познакомься с Региной де Клермон д'Амбуаз, графиней де Ренель, величайшей драгоценностью Парижа и моей невестой.

Анна бросила мимолётный вопросительный взгляд на Филиппа, снова посмотрела на Регину и присела в почтительном реверансе:

— Я очень рада и вашему приезду, и этой замечательной новости.

— Думаю, вы очень быстро найдёте общий язык. А мне пора наведаться на южные виноградники и к старому Гарену. Я вернусь к вечеру и, скорее всего, буду зверски голоден.

Расцеловав обеих девушек в щёки, Филипп уехал в сопровождении управляющего. Регина и Анна переглянулись друг с другом и, сглаживая неловкое молчание, графиня спросила:

— А что, в отсутствие Филиппа никто не завтракает? Я, например, до вечера не доживу. Граф говорил, что жена управляющего Николетта — отменная хозяйка. Может, наведаемся к ней в гости с утра?

Анна согласно кивнула. Вместе они привели в порядок одежду Регины и нагрянули к Николетте как раз в тот момент, когда она накрывала стол. Хозяйка, как и говорил Филипп, оказалась весьма миловидной и смешливой особой и, глядя на неё, графиня не могла представить, что несколько лет назад эта женщина пережила кошмар, ещё более ужасающий, чем случившееся с самой Региной. Они позавтракали свежевыпеченными лепёшками с молоком, тушёными овощами и творогом с ягодами.

Но поговорить с Николеттой о том, что тревожило и волновало душу, что снилось в кошмарах, Регина не отважилась. Побоялась ли бередить старые раны женщины воспоминаниями, не захотела ли ровнять себя с кухаркой одинаковой бедой или просто решила поскорее всё забыть — истинной причины она бы и сама не смогла назвать. Но скорее всего, потому что поняла значительную разницу в этих, казалось бы, одинаковых историях: Николетта была ребёнком и солдаты осквернили её тело и напугали её до полусмерти, что же до Регины, то король, в первую очередь, задел её гордость, унизил её достоинство. Молодое сильное тело быстро излечивалось от ран, страха в гордой дочери Клермонов не было никогда. Но душа горела мятежным огнём обиды и мести.