Чтение онлайн

«Жмурится» Маринка. Эта очень быстро находит братиков под кроватью. Те не хотят вылезать оттуда, протестуют:

— Ты увидала сразу двух, а нужен один!

— А чего же вы залезли туда вдвоем?

— А вы не ссорьтесь, — вмешиваюсь я. — Начните сначала.

Дети и рады. Считалочек у них великий запас. В этих рифмованных строчках — приметы времени, признаки грозных событий, не вполне понятных, конечно, детскому уму.

Вот Маринка с увлечением скандирует:

Игру прерывает Наталка. Она появляется в дверях с пирогом для каждого из детей, свежим, теплым. Ребята поднимают радостный крик.

Яркое солнечное-утро, но с ветерком.

Ему бы трепать, развевать полотнища знамен, а он… кизяковым пометом играет на мостовой. Что это за ветер, немецкий!

На завтрак мама сварила галушки и разогрела капусту.

— Хоть сегодня не уйдете голодными из-за стола.

Мороз. В кухне на окнах — узоры «лисички», как называем мы их с детства. Но это до первой горячей улыбки солнца, которое, несомненно, будет светить сегодня. Морозец не надолго. Завтракаем все вместе, а затем разбегаемся на работу… в чужие предприятия и учреждения.

Празднично одеваюсь. Даже надушила сохранившейся «Элладой» платок и волосы.

В управе неприкрытое праздничное оживление. Пошла в кабинет Зины. Там уже были Нюся, Зоя, Софья Дементьевна. Расцеловались: «С праздником!»

Пришла Люся — и тоже: «С праздником!»

— Тише, — сдерживает кто-то, но и шепотом одинаково радостно звучит:

— С праздником! Праздником! Праздником!

Вспоминаем недавнее прошлое, которому теперь и цены нет.

— Два года назад в этот день…

Речь заходит о будущем Октябре, о том, что наступит в 1943 году. Быть может, он будет счастливым, своим?

— Кабы так…

В комнату тихонечко вошли Татьяна Афанасьевна, которая с весны работает в карточном бюро и еще кое-кто. Поставили около дверей дежурного. Так прошло несколько чудесных минут.

Посетителей сегодня почти нет. Работы в отделах никакой. И у меня нет никого. В такой день не умирают! Закрываю глаза и представляю себе… Что? Прячу на дно сердца: это такое очарование, о котором никому и не расскажешь, потому что нужных слов не найдешь. Сегодня трудно держать сердце в кулаке, и я неудержимо мечтаю о Михаиле.

Раскрывается дверь — и в ней появляется голова Любы Яшук, девушки из финансового отдела. Посмотрела на присутствующих, хитро улыбнулась — и шепотом выразительно:

— С празд-ником!

Все улыбнулись — не губами, глазами — и ответили таким же образом:

— Бла-го-да-рим…

Праздничное настроение и на кухне столовой. Там готовят обед более обильный, чем обычно. Нина Максимовна и Ксения Прокофьевна нашли чем сдобрить блюда, порции кладут большие, праздничные.

Рабочий день проходит сегодня быстро. Все мы в каком-то вихре радости, никто не может усидеть на месте. Бегаем друг к другу поделиться мыслями, надеждами.

Смех. Песни потихоньку. Одна из них звучит с особой выразительностью, хотя поют ее и не в полный голос:

Будет же такое утро, когда вся советская земля вновь проснется свободной. Ветер будет шевелить знамена, улицы будут греметь оркестрами и громкими песнями, вольные наши улицы, запруженные демонстрантами…

Заходила ко мне недавно Лара, поздравила с праздником и сказала, что Борис слушал сегодня и записал праздничную передачу.

Сегодня — Октябрьское воскресенье. На Наталкиной половине накрывают стол. Собрались гости: Зина, Софья Дементьевна, Лара с Борисом, тетя Маруся, брат мамы дядя Сергей с женой, Николай Дмитриевич. Извлекли из потайного укрытия патефон. И создалось такое впечатление, будто на одной половине дома все по-старому, так, как было в хорошие годы до войны. Нет, отзвук праздничной радости, пусть еще преждевременной, чувствуется и в моих комнатах: дом-то один. Я уже и забыла, зачем зашла сюда на минуточку. Ага, вспомнила! Мама послала меня за графином вишневой наливки, которую берегли еще с лета. Всем хватит поднять по рюмочке за самое дорогое.

доносится из-за стены. Тянет к себе эта песня, воистину ставшая народной.

И где эта наливка? Наконец-то нашла ее в самом дальнем уголке буфета.

Поправляю прическу перед зеркалом. Внимание привлекают несколько пожелтевших березовых листочков на столе. Откуда они взялись? Поднимаю глаза. Маринка повесила на стену у окна березовую веточку, принесенную из рощи. Родная, грустная веточка! Ее желтые листочки на белой скатерти вызвали в памяти строки стихотворения:

Музыка за стеной настраивает на лирический лад. Так начинает складываться импровизация. Я пишу, чтобы не забыть:

И вот в руках словно сама собой появляется фотография Михаила, с которой я не свожу глаз. Но пора мне к гостям. Пора-то пора, а фотография по-прежнему на коленях и в руке перо. Замечаю внезапное исчезновение наливки и удивляюсь: куда она запропала? А это мама молча забрала ее и на цыпочках вышла из комнаты. Фотографию Михаила прячу на груди и покидаю комнату. Когда гости уйдут, отправлюсь на участок. Там во всех семьях отмечают праздник.

Дни так загружены, что недели пролегают незаметно. Они по-прежнему богаты горем и слезами, но приносят и радости, которые люди научились скрывать от врага. В окна вновь заглядывает зима и дышит на них пушистым инеем. Но и первый морозец, и робко падающий снежок еще никнут перед солнцем.

Две недели опять сижу в бюро метрик — комнате, разделенной легкой перегородкой на две части — «брачную» (там регистрирую новорожденных) и «мертвецкую». Эта последняя — меньше по размерам и поразительно похожа на гроб. Большую часть времени сижу в первом, более приветливом помещении. Никто ведь не проверяет, где и как я венчаю и «хороню». К счастью, моя работа из малозаметных, не привлекающих внимания. Правда, моей работой охотно заинтересуется гестапо, если кто-либо донесет о ложных записях и обречет этим меня, да и, наверно, самого себя, на смерть. Но так как будто не должно случиться. Тайну мою знает только сообщник — назовем его таким страшным словом. А с ним у меня — одна доля.