Чтение онлайн

А добравшись до К. — двести километров выбоин, ухабов, топкой грязи и объездов, — Сергеев сразу понял, зачем ехал. Наверное, он знал это уже в дороге, но не выпускал догадку из подвала, боясь разочарования, ведь фотографию ему прислали лет восемь — десять назад. Маленькую любительскую нечеткую фотографию, пожелтевшую, смятую, на вид очень старую — дореволюционного времени, мелькнуло ему поначалу, но этого не могло быть, поскольку тогда не погружали монастыри и храмы в пучину вод. Мода на большую стоячую воду, накрывающую ради высших целей города, деревни, леса, пойменные луга, пашни и недра, пришла в пору самых дерзновенных преобразований. Фотография выглядела печально: огромный разлив тихой недвижной воды, притуманенные берега с низенькими домами и купами деревьев, кажущиеся очень далекими, и прямо из воды одиноко торчит и упирается в серое небо колокольня в своей ненужной облезлой ампирной прелести — памятник старины, заботливо охраняемый государством. Чем дольше разглядывал он полузатонувшее церковное сооружение, тем сильнее становилось чувство, что колокольня всплыла со дна — посланница верхневолжской Атлантиды. И ужасно захотелось ее увидеть, прямо защемило внутри, будто от прикосновения к чему-то такому, без чего душа его сирота. Это не объяснить ностальгической памятью или следом побежденного страха: ни в детстве, ни в младенчестве его маленькое существо не содрогалось зрелищем потопа, наводнений или некой утлости среди вод многих. Но ведь бытует мнение, что есть таинственная родовая память, заставляющая человека угадывать в незнакомом, никогда не виданном месте свой прадом и мгновенно исполняться тоски по нему. Сергеев так и не узнал причину волнения и странной тяги, насланных на него старенькой фотографией, но дал себе слово рано или поздно побывать в К.

И вот он приехал. И, едва очутившись в городе, сразу увидел колокольню. Она стояла вовсе не посреди обширного искусственного озера, как он ждал, а совсем близко от берега, и казалось, что улица — двухэтажные купеческие особняки и новые многоэтажные дома — упиралась прямо в нее. Хмурое небо было просквожено растекшимся за серой пеленой закатным светом, и колокольня на оранжевом выглядела угольно-черной. С приближением она посветлела, сохранив черное лишь в контуре, отодвинулась от берега, проложив между собой и ним широкую, колеблющую охристые блики полосу, стала выше и тоньше. Переместившись в пространстве, она утратила материальность — узкая тень некой скрытности на оранжевой глади.

Сергееву хотелось скорее остаться наедине с колокольней. Что за этой хрупкой высью — диковинная бессмыслица, ничему не служащий торчок, кроткий и гордый символ терпения, перемогающего одиночество и стылую мокреть, или необходимость, которую он сейчас вычислит?..

Безгласная — пусто в высокой звоннице, откуда прежде благовестили колокола, — обросшая по низу бархатистым мохом, отчетливо зримым в колебаниях воды, с осыпающейся штукатуркой, отваливающейся лепниной, она собирала вокруг себя простор — с морем воды, с низко лежащим городом и холмистыми дальними берегами, покрытыми лесом, с пристанью за проливом, откуда разбегались во все концы белые «Ракеты», с кирпичными корпусами промышленных новостроек по окраинам — все держалось, являя целостность, благодаря этой скрепляющей булавке. Быть может, в умном провидении разрушительная сила и пощадила темную грустную башню?

Но прежде чем остаться наедине с колокольней, надлежало внедриться в чужой мир, получить пристанище и постель. Сосед Сергеева, возведенный в ранг приятеля в связи с поездкой, счел себя ответственным за устройство непрошеного попутчика. Бывают такие странные и прекрасные люди, которым на роду написано покровительствовать окружающим. У них не возникает даже инстинктивного жеста самозащиты при виде чужого затруднения. Хмуроватый, немногословный Бугров, мастер по холодильным установкам, излучал в пространство стойкое тепло. Он отверг беспочвенные планы Сергеева устроиться в гостинице, в Доме колхозника, снять комнату в частном доме. Он предоставит ему отдельную обжитую удобную квартиру в двухэтажном доме, в центре, а значит, поблизости от колокольни.

У Сергеева случаются минуты странной рассеянности: он вроде слышит собеседника, даже иногда отвечает на обращенные к нему слова, поддакивает, улыбается, на деле же из немногого пробивающего глухоту ничего не понимает. Порой люди угадывают его отключенность, и если им что-то всерьез надо, умеют сломать заслон и вынудить не к машинальному, а к сознательному ответу.

Вот и сейчас Бугров что-то втолковывал ему про «молодую хозяйку», которая осталась в деревне у матери, а квартира стоит пустая, и если он достанет ключ, то Сергеев поселится там. Сергеев слушал улыбаясь, а когда тот замолчал, любезно осведомился, сколько должен будет платить за постой. Бугров аж скривился.

— Она же родня мне… Через Мишу, помните?..

— Еще бы!.. — Сергеев радостно закивал головой. Он следил, как сгущается в прозорах звонницы охряный свет, переходя в багрец.

— Неужто забыли? — Бугров не дал себя обмануть. — Я же ездил сюда. В конце марта. На похороны.

Последнее слово сшибло оцепенелость. Колокольня сморгнулась. Надо быть не только рассеянным человеком, «отвлеченным художником», старым склеротиком, но большой сволочью, чтобы и тут не вернуться в действительность. Бугров говорил о своем молодом родственнике, кажется двоюродном племяннике, замерзшем минувшей зимой возле дома. Он был шофером грузовика, недавно женился. Да, да, теперь Сергеев все вспомнил: они жили в К.; жена совсем молоденькая, и восемнадцати не было, носила трудно; чтобы сохранить ребенка, перебралась к матери, в деревню. А шофер соскучился, взял отпуск и без предупреждения — сюрпризом — махнул к жене. Добирался на попутных, замерз, зашел к приятелю погреться. Побыл недолго. Уже возле тещиного дома схватило сердце, упал, потерял сознание. Были заносы, его обнаружили лишь через две недели. Сергеев вспомнил все обстоятельства: никто не спохватился, жена думала, что он в городе, родители и сослуживцы думали, что он у жены. Забеспокоились на работе, что он так долго не является. Стали искать. А тут оттепель… Думая об этом сейчас, Сергеев испытывал странное чувство, будто эта история ему «жмет». Что-то тут было не то. До чего же легко исчез человек, так плотно вмазанный в густоту семейных и родственных отношений. Полмесяца пролежал он «один посреди России». Экая безмятежность!.. Но чтобы судить о чужой жизни, надо знать ее изнутри. Вспомнилось и последнее. Бугров считал лишь одно обстоятельство удивительным, невероятным, требующим закрепления в уме собеседника: «Ведь что обидно: не был он выпимши. Товарищ, конечно, хотел сбегать, а Миша не разрешил. Он вообще этим делом не увлекался, из-за сердца, наверное. Да и жену оберегал. Она страсть пьяных не уважает. Словом, погиб вовсе ни за что».

Сергеев сказал:

— Неудобно мне в опустевший дом…

— А чего тут неудобного? Людка, говорю, у мамы своей. Дом пустой, чистый. Она вам мешать не будет. Разве что приедет в огороде покопаться, всех и делов.

Как мог он забыть, что едет в места, где стряслась эта беда. Он непроизвольно поместил случившееся в некую географическую даль, ибо слишком невероятно, что можно замерзнуть в сегодняшней деревне под боком у Москвы. Нужны пустые мглистые пространства, бураны, седая непроглядь, волчьи вой и волчьи очи, а не расквашенная тракторами сельская улица, запах солярки, электрический свет в окнах и грохоты современной музыки из распахивающихся дверей изб. Ан все случилось здесь, в десяти километрах от города и торчащей из воды молчаливой колокольни, не ударившей в набат, когда завернуло лихо, не оплакавшей звонами без поры сгинувшей молодой жизни. И теперь ему предстоит провести несколько дней в опустелом жилье, на пепелище чужого коротенького счастья, от этого ежилось внутри, но не было разумных доводов для отказа, да и совестно затруднять человека, которому сам навязался.

Они подъехали к Людиному дому, типичному провинциальному строению с каменным низом и деревянным вторым этажом, с глухим забором, откуда свешивались на улицу ветви старого похилившегося клена. Пока Сергеев загонял машину меж двух тополей, впритык к земляному, скрепленному щебенкой тротуару, Бугров сходил в дом и вернулся со связкой ключей. Получил он их у Людиной соседки, хромой тети Даши, сидящей сиднем в доме. Он объяснил назначение каждого ключа: от калитки, наружной двери, площадки второго этажа, от квартиры и от английского замка комнаты.

— Когда будете уходить, ключи оставляйте у тети Даши. Холодильник я включил, воду принес. Со мной можете связаться через тетю Дашу и через Люду, когда приедет. На всякий случай, вот адрес.

Бугров уехал, а Сергеев прошел во двор, громко щелкнув задвижкой. Слева невысокая крутая лестница вела на второй этаж. Посреди двора располагались кустом деревянные домики уборных, видимо, каждая квартира владела собственным санузлом. Сергеев с вожделением поглядел на свежекрашенные в зеленый цвет наземные скворечни и обнаружил, что на двери каждой висит большой амбарный замок. Он глазам своим не поверил. Двор закрытый, семей обитает немного, каждый человек на виду: едва он вошел, во всех окнах вылепились недобро наблюдающие лица, — чего же так замыкаться друг от друга? Экая нетороватость!..

Сергеев перенес вещи в квартиру, состоявшую из коридора, задняя часть которого служила кухней, и довольно большой, добротно обставленной комнаты: полутораспальная, пышно застеленная кровать, обеденный стол под камчатой скатертью, над ним люстра, справа горка с посудой и комод с разными вещицами, слева платяной шкаф, телевизор, проигрыватель, на подоконниках горшки с геранью, на стенах фотографии, какие-то картинки. Молодожены много успели за то коротенькое время, что им было подарено.

Сергеев сунул харчи в холодильник, поставил чайник на плиту — газ был балонный — и спустился во двор. Наблюдатели не сомневались в его возвращении и оставались на своих постах. Видать, решили стойко охранять смрадные закуты от вражеских поползновений.

Сергеев обошел кругом укрепрайон, потрогал увесистые замки, может, они лишь накинуты для порядка, убедился в обратном и вдруг обнаружил на одной из дверец крошечный замочек, как от старого бабушкиного сундучка. И тут же отыскал в связке малюсенький ключик. Разочарованные рыла исчезли в окошках, прежде чем он отомкнул дверцу.

…Сергеев не успел попить чаю, когда в дверь постучали. Вошел некто длинновязый, в короткой не заправленной в брюки маечке-безрукавке и матерчатых шлепанцах. Волос у пришельца был рыж, кудряв, хотя и редок, зато пёр отовсюду: из грудного выреза майки, из-под мышек, из ушей и ноздрей, конской гривкой сбегал к верхней косточке хребта. Лицо красно-обгорелое поверх размытых веснушек. Видимо, то был человек вольной, не канцелярской жизни, в дружбе с воздухом и солнцем. Подвинув себе широким и неточным жестом стул, он плюхнулся на него, потер виски, лоб и темя для облегчения предстоящей работы мысли и сказал вкрадчиво: