Чтение онлайн

Итак, на языке Священного Писания, «справедливый» означает благой и любящий. Если мы говорим о справедливости праведников Ветхого Завета, это не значит, что они были хорошими судьями, но — добрыми и боголюбивыми людьми. Когда мы говорим, что Бог справедлив, мы не подразумеваем, что Он лишь беспристрастный судья, который только и знает, как наказать людей по справедливости, в соответствии с серьезностью их преступлений. Напротив, мы подразумеваем, что Он бесконечно благ и по Своей безмерной любви готов прощать любые преступления, любые грехи, любое непослушание, и что Он хочет спасти нас во что бы то ни стало, и никогда не воздает злом за зло [23].

В первом томе «Добротолюбия» есть изумительный текст св. Антония, который я просто обязан здесь для вас процитировать:

«Бог благ, бесстрастен и неизменен. Те, кто считают разумным и правильным утверждать, что Бог не изменяется, вполне могут спросить, как в таком случае возможно говорить, что Бог радуется о тех, кто праведен, являет Свою милость тем, кто чтит Его, и, напротив, отворачивается от злых и гневается на грешников. На это нужно ответить, что Бог не радуется и не гневается, так как и радоваться, и гневаться — это страсти. Он также не может быть подкуплен делами тех, кто чтит Его, ибо это означало бы, что Он чувствителен к удовольствию. Неправильно думать, что Божество испытывает удовольствие или неудовольствие по человеческим меркам. Бог благ, и Он всегда дарует только благословение и никогда не причиняет вреда, всегда оставаясь неизменным. Мы, люди, со своей стороны, если становимся совершенней, то через сходство с Господом соединяемся с Ним, но если не уподобляемся Ему и становимся злы, то по несходству с Ним разрываем связь и удаляемся от Него. Живя в святости, мы прокладываем себе путь к Богу; но, становясь злыми, мы делаем Его своим врагом. Не то, чтобы Бог гневался на нас по-судейски, но это наши собственные грехи препятствуют Ему пребывать в нас и делают нас доступными для демонов, которые мучают нас. И если благодаря молитве и милостыне мы получаем освобождение от грехов, это не значит, что мы тем самым расположили к себе Бога и вынудили Его измениться, но — что благодаря нашим усилиям, покаянию и стремлению к Божеству, мы излечились от наших пороков и вновь стяжали радость пребывания в благодати Божией. Таким образом, утверждать, что Бог Сам отворачивается от грешника так же нелепо, как сказать, что солнце скрывает себя от слепого» [24].

Теперь, я надеюсь, вы понимаете, как оклеветан Бог западным богословием. И Августин, Ансельм, Фома Аквинский и все их ученики внесли свой вклад в эту «богословскую» клевету. И это столпы западного богословия, учителя папистов и протестантов.

Конечно, эти богословы не говорят явно, что Бог — злое, страстное существо. Они, скорее, воспринимают Бога как узника, находящегося в цепях собственной превосходящей все силы, как заложника мрачного и неумолимого закона необходимости, подобного фатуму, который управлял языческими богами. Именно эта безличная необходимость вынуждает Бога воздавать злом за зло и не позволяет Ему прощать и забывать преступления, совершенные против Его воли, если только за них не будет предложено бесконечное удовлетворение.

Здесь мы затрагиваем очень значимый вопрос, — вопрос языческого эллинистического влияния на христианство. Языческий менталитет лежал в основании всех ересей. Он был очень силен на Востоке, так как Восток был перекрестком всех философских и религиозных течений. Но как мы читаем в Новом Завете, когда умножился грех, стала преизобиловать благодать (Рим. 5, 20). Так что когда разрастались ереси, православие начинало процветать. И хотя православие нередко подвергалось преследованиям со стороны власти этого мира, оно всегда выживало и торжествовало.

На Западе, напротив, языческий греческий менталитет вкрадывался ненавязчиво, без посредства явных ересей. Он вкрался в том числе благодаря многочисленным латинским текстам, принадлежащим Августину, епископу Иппонскому. Св. Иоанн Кассиан, живший на Западе чуть позже, понял, каким ядом могут послужить мнения Августина, и боролся против них. Но тот факт что книги Августина были написаны на латыни и были при этом очень объемными, не позволил греческим Отцам Церкви серьезно изучить их. Именно поэтому эти мнения не были своевременно осуждены, подобно анафематствованным на Востоке творениям Оригена.

Позже это привело к тому, что августинизм завоевал огромнейшее влияние в западной мысли и богословии. На Западе шаг за шагом греческий язык терял свои позиции, и книги Августина, написанные на латыни, то есть на языке, который там понимали, остались единственными из древних сочинений. Таким образом Запад воспринял в качестве христианского учения то, что во многих аспектах несло на себе языческие следы. Возрастание роли папы в Риме не давало возможности для здорового обсуждения этого положения дел, и в конце концов Запад погряз в гуманистической языческой мысли, которая преобладает там и до наших дней [25].

Поэтому, с одной стороны, есть Восток, который говорил и писал по-гречески, то есть на языке древних Отцов, и остался по сути Новым Израилем с его традицией мысли и Священным Преданием, и, с другой стороны, есть Запад, который забыл язык Святых Отцов и, будучи оторван, отрезан от Восточной империи, унаследовал языческую греческую традицию мысли и языческий менталитет, на основе которого позднее и было сформировано западно-христианское учение.

В реальности оппозиция между православием и западным христианством есть не что иное как увековечение оппозиции между духовным Израилем и язычеством. Мы не должны забывать, что Отцы Церкви воспринимали себя как истинных духовных детей Авраама, что Церковь воспринимает себя как Новый Израиль, и что православные люди, равно греки, русские, болгары, сербы, румыны и т. д., сознавали, что они призваны, как Нафанаил, быть истинными израильтянами, людьми Божиими (см. Ин. 1, 47). И в то время как это являлось действительным сознанием восточного христианства, Запад все больше становился чадом языческих гуманистических традиций Греции и Рима.

Каковы же были важнейшие признаки этого расхождения между сознанием Израиля и язычеством? Я специально привлекаю ваше внимание к этому очень важному вопросу.

Итак, если Израиль верит в Творца, то язычество верит в тварь. То есть, можно сказать, что в язычестве творение обожествляется. Для язычников Бог и творение — одно и то же. Бог в язычестве безличен, Он персонифицируется лишь во множестве мелких богов.

Израиль же (а когда мы говорим об Израиле, мы имеем в виду истинный Израиль, то есть духовного наследника Авраама, тех, кто имеет веру, данную Богом Его избранным, а не тех, кто эту веру потерял; действительные сыны Авраама — это Церковь Христова, а не просто потомки по плоти, то есть еврейская нация), истинный Израиль знает, что Бог и творение — два радикально различных вида существования.

Бог — самосуществующее, личностное, вечное, бессмертное существо. Он — Жизнь и Источник жизни, Существование и Источник существования. Бог есть единственное подлинное существование [26].

Творение, напротив, не имеет существования в самом себе. Оно полностью зависит от воли Бога. Оно существует настолько, насколько того желает Бог. Оно не вечно. У него не было собственной сущности. Само по себе оно нуль, совершенное ничто. Оно и было создано из ничего [27]. Но само по себе, повторим, оно не имеет силы существования: оно продолжает существовать благодаря божественной энергии. Если гипотетически допустить, что эта любящая энергия Бога когда-нибудь остановится, то все творение, все сотворенные существа, имеющие разум и не имеющие оного, мгновенно отойдут в небытие.

Но мы знаем, что любовь Божия к Своему созданию вечна. Бог Сам открыл нам, что Он никогда не допустит, чтобы мы перешли в небытие, из которого Он некогда вызвал нас к жизни. В этом наша надежда, и Бог правдив в Своих обещаниях. Мы, сотворенные существа, ангелы и люди, будем жить в вечности, но не потому, что в нас есть сила вечности, а потому, что на это есть воля Бога, Который нас любит.

Сами же по себе мы ничто. В нас нет ни малейшей жизненной энергии, в нашей природе нет самостоятельной силы существования; та же, которая животворит нас, полностью исходит от Бога, — нашего в ней нет ничего. Мы прах земной, и когда мы забыли об этом, Бог по Своей милости попустил нам вернуться к тому, что мы есть, чтобы мы становились смиренными и на опыте познали, что мы ничто [28]. «Бог, — говорит св. Иоанн Дамаскин, — может сделать все, но не все из того, что Он может сделать, Он хочет сделать. Поэтому, хотя Бог и может уничтожить творение, Он не делает этого, потому что не хочет» [29].

В Большом Евхологионе [30], основной богослужебной книге Церкви, мы читаем: «О Боже, великий и все превышающий, Ты, Который Один имеешь бессмертие» [31]; «Ты единственный, по естеству дающий жизнь» [32]; «Ты Единый бессмертный» [33]; «Единый, бессмертный по Своей божественной природе» [34]. Это вера Израиля.