Чтение онлайн

– Эта стена окружает храмы наших богов, – сообщил Дракон, – богов Ханаана. Севернее стоят храмы детей Реки.

– Ты так египтян называешь?

– Да.

– Что же ты хотел мне показать?

– Вот он, – Дракон указал рукой на остроконечный обелиск, пятнадцати локтей в высоту, установленный на втрое более высоком ступенчатом постаменте.

Эвмен задрал голову. Колонна была вытесана из песчаника. Навершие покрыто металлом.

– Это сплав золота и серебра в равных частях, – объяснил Дракон.

– Электрон, – согласно кивнул кардиец, – что это за колонна? На ней какие-то письмена, но отсюда они не очень-то разборчивы. Можешь прочитать?

– В этом нет необходимости, я знаю их наизусть.

– Даже так?

Эвмен мысленно завязал узелок на память – обязательно разговорить своего раба, насчёт его прошлого. Сидонянин, уверяющий, что знает наизусть содержимое древних тирийских надписей, составленных на неродном ему языке, интриговал царского секретаря с каждым днём все сильнее. Как же, всё-таки, мало он узнал его за эти два года с небольшим... Нужно навёрстывать.

– Значит, колонна стоит и в нашем времени?

– Да. Только её сняли с постамента.

– Что там написано?

Дракон неспешно обошёл обелиск кругом, остановился возле западной грани, на которой необычных значков было больше всего. Некоторое время финикиец рассматривал их, а потом, прикрыв глаза, заговорил в своей привычной слегка шипящей змеиной манере:

– "Окружил я стеною святилища ваши, не тронул их, разве Тиннитовых жриц отдал желавшим их, но и те не остались в обиде, получив по два шати. Рядом я выстроил храм Величайшей Владычицы истин, и Сокровенного Ра. На рассвете он Хепри, а после – Атум – Создатель заката. С ними поставил храм Нейти, божественной лучницы, что покарает любого, пусть в рубище он, иль в короне, и пусть колесниц у него десять тысяч – единой стрелы на них хватит. В вашем же храме дарите животных, вино и цветы для Сети-змееборца, что поражает нечистых отродий Дуата, и даже Апопа. Пусть вы Баалом двубожным его нарекли и верите в копья его громовые. Пусть вы поймёте Хатор, как Аштарт, богиню любви, материнства и млека. Только не смейте вознесть на алтарь и Аштарт, и Баала, и мерзкой Тиннит-Исефет богопроклятой, душу живую. Тем, кто содеет сие, пусть виновен лишь муж в святотатстве, чашу вина изопьёт вся семья, и добавлю я Истины каплю. Если младенец таков, что способен испить только груди, тогда я сверну ему шею, как гусю, ибо должно истреблённым быть мерзкое семя Дуата! Тех, кто в обряде Тиннит, с алтаря пожирает младенцев, бронзой велю замотать, без различий на простолюдинов и высокородных, старушек отвратных и юных красавиц, старцев немощных и, равно, младенцев грудных. Прямо на том алтаре, чтобы твари Дуата блевали, неугасимым огнём обольём, не жалея не Гебовой крови, ни камня Сети. И возожжём нечестивцев, отнюдь не из мести, о верные люди Тисури, да не из страха, чтоб вас отвращал от таких приношений, а чтобы семя Апопа навек обратилося в пепел!" [100]

На протяжении всей речи Эвмен внимательно смотрел на своего раба, лицо которого не выражало никаких эмоций. Когда Дракон закончил, кардиец отвернулся он него, снова взглянув на обелиск. Проговорил негромко.

– Значит, такова вера твоих отцов и доныне?

Дракон не ответил.

– Не могу сказать, что я хоть в чём-то не согласен с тем, кто установил этот обелиск, – добавил Эвмен, – кем бы он ни был...

– Бог требует крови младенцев, – сказал финикиец, – могущественный бог. Господин ещё не убедился в его неодолимой мощи? Даже цари приносили на алтарь собственных новорождённых детей. В чёрные времена опасности Тиру, никто из них не роптал. Человек лишь червь. Кто посмел бы противиться воле Баал-Хамона?

– Хочешь сказать, что когда мы осадили Тир, Адземилькар тоже...

– Наверняка.

Кардийца передёрнуло. Он и прежде слышал много неприятного о богах "пурпурных", но полагал сие надуманным теми, кто недолюбливал финикийцев. Люди вообще склонны сочинять небылицы, наделяя чужаков наимерзейшими чертами и обычаями, однако теперь, стоя возле свидетельства оных, Эвмен чувствовал себя особенно погано.

– Разве господин не знаком с поэмами Софокла, Эврипида и Эсхила? Забыл жертву Агамемнона в Авлиде? И многое иное, что рассказывают эллины о своих богах и героях?

– Это было тысячу лет назад. Мир был юн и дик.

Дракон усмехнулся.

– Мы сейчас как раз и пребываем в этом юном и диком мире. Как изволил заметить господин, "тысячу лет назад".

– Откуда ты знаешь? Адар-Мелек говорил о временах Хирама...

– Истину установить просто. Памятник сей воздвиг человек, чьё имя и поныне помнят в Тире. Звали его Горсиантеф.

– Как?

– Горсиантеф, – повторил раб и добавил, – если это имя произнести правильно, то звучать оно будет – Херу-Си-Атет.

Эвмен вздрогнул.

– Тот, кого Шинбаал назвал своим соправителем?

– Да. Это по его приказу выбили надпись-предупреждение. А на северной стороне обелиска цари Тира писали свои имена.

Дракон вздохнул и по памяти перечислил:

– "Я, царь Йаххурим, родил Шинбаала царствовать. Я, царь Шинбаал, родил Абд-Мардука царствовать. Я, царь Абд-Мардук, родил Адземелькара царствовать. Я, царь Адземилькар, родил Итту-Баала царствовать. Я, царь Итту-Баал, родил Аштарт-Мера царствовать..."

Дракон посмотрел на Эвмена и добавил:

– Власть этой династии прервали дети Реки, фараон Сети. Однако после перерыва в столетие записи возобновились. И продолжались от Ахирама Великого до царя Эли-Улая.

Эвмен пошёл вокруг обелиска, всматриваясь в письмена. Остановился у северной стороны.

– Здесь всего один ряд знаков.

– Зрение не подвело господина, – кивнул раб, – здесь написано: "Я, царь Йаххурим, родил Шинбаала царствовать". И все.

– Это значит...

– Именно так. Благодаря этому обелиску мы можем знать, куда нас занесло. Во времена, когда Горсиантеф жив и здравствует. Он – правая рука фараона Менхеперры. Господин слышал о нём?

– Нет, – честно сознался Эвмен, – сказать по правде, о Египте я знаю только то, что писал Геродот...

Дракон покачал головой.

– Сей муж повествовал о более поздних временах. И в рассказе его много небылиц.

– Ты и его читал? – удивился Эвмен.

– Нет, но слышал кое-что от знатоков его "Истории". Господин забывает, что предыдущий хозяин своего недостойного раба не в каменоломнях содержал.

– Ты же был его помощником в торговых делах, при чём здесь знатоки сочинений Геродота?

– В торговых делах иногда пересекаются люди разных занятий, – улыбнулся Дракон, в эту минуту ставший особенно похожим на змея.

Эвмен поморщился.

– Ладно, отвлеклись. Так что ты знаешь об этом Менхеперре?

– На моей родине, до сих пор в знатных семьях детям рассказывают о нём, хотя и минуло двенадцать веков.

– Чем же он так знаменит?

– Менхеперра совершил семнадцать походов в земли Ханаана, Сирии и Мидии, не потерпел ни одного поражения, ни разу не отступил. Он рассеивал воинства врага, десятикратно превосходящие его числом, создал могучее царство, которое соседи боялись даже спустя столетие после его смерти. Потому и помнят о нём. В наших летописях сказано: "Не осталось ни клочка земли, который бы не ограбил Менхеперра".

От внимания Эвмена не укрылась оговорка финикийца: "в знатных семьях", однако сейчас его заботили вещи куда более важные, нежели интригующая осведомлённость раба-секретаря в вопросах древней истории.

Великий полководец. Никем не побеждённый...

Прищурившись, Эвмен снова взглянул на острую, ослепительно сияющую в лучах Гелиоса вершину обелиска. На мгновение показалось, что над головой прошелестели огромные крылья, а через мгновение небритой щеки коснулось что-то невесомое, скользнуло вниз. Кардиец покосился себе на грудь: к хитону прилепилось пёрышко. Обычное белое пёрышко...