Река вскрылась
Шрифт:
Офицерша искоса посмотрела на «Манифест» и недоверчиво процедила:
– Мало ли… «Манифест»… Сегодня свобода, а завтра… пожалуйте ручку – и в участок… Знаете, как у «нас».
Компания так и покатилась со смеху, а Семенов, хлопнув ее по плечу, крикнул:
– Здорово!.. Я то же самое думаю… Только не надо вешать носа! Товарищи! Итак!
Он расправил руки, как капельмейстер, топнул ногой и снова затянул:
Нагаечка, нагаечка, нагаечка моя!Пошла гулять по спинушкам восьмого февраля!..Компания подхватила.
Офицерша криво улыбнулась, заткнула уши и скрылась в коридоре…
V
Иван с Наташей оставили квартиру Чижевича в три часа ночи.
На улице, несмотря на поздний час, было сильное оживление.
Петербуржцам не спалось и не сиделось дома.
Везде, на каждом шагу, только и слышно было: «Свобода, свобода, свобода!»
Иван и Наташа колесили по всем улицам, заговаривали с полицейскими и у «Медведя», вместе с кучкой каких-то людей, качали казачьего офицера.
– Вы теперь наши братья, – приговаривала публика.
– Да-да, – отвечал казак.
Они колесили долго. Иван все время фантазировал, рисовал удивительные перспективы, ожидающие Россию.
Нева под мостом кипела, надувалась и напрягала все силы, чтобы разнести теснящие ее гранитные стены.
Полюбовавшись ею и бросив продолжительный взгляд на Петропавловку, они повернули домой.
Наутро солнце, прятавшееся до сих пор в тумане и дождях, всплыло над городом.
На фасадах домов и заборах рельефно выделялись громадные белые плакаты с объявлением конституции.
– Значит, свобода – не мистификация, – проговорил радостно Иван.
Он кликнул извозчика и велел везти себя к университету.
Извозчик дернул вожжи, и Ивану показалось, что он поплыл по мягкой реке.
Широкая шляпа его была смята и сидела на нем боком, глаза его блестели, и он всем улыбался. И все улыбались ему, так как все были также пьяны от счастья и радости.
На Казанской площади говорил какой-то оратор.
Иван узнал Прохорова. Он махнул ему шляпой и крикнул:
– Не жалей, товарищ, патронов!
Тот улыбнулся в ответ.
А вот и университет!
Не Нева ли выступила из своих берегов?
Перед университетом колыхалась живая река.
Здесь собралась вся учащаяся молодежь и сознательные рабочие.
У каждого в петлице алела красная лента, и над толпой алые знамена, десятки знамен.
С балкона говорили ораторы.
Иван пробрался на балкон и также бросил в толпу несколько слов.
Он находил, что победа, вырванная из лап реакционеров с таким трудом и со столькими жертвами, не должна туманить головы и что народ должен сражаться дальше и дальше… Он говорил о необходимости немедленной амнистии всем борцам, которым мы обязаны свободой…
Толпа двинулась с пением и со знаменами к Невскому.
Иван вместе с Наташей, Чижевичем, Семеновым и Прохоровым открыли шествие.
У каждого в руках алело знамя с надписью-требованием:
«Долой милитаризм!»
«Долой бюрократию!»
«Долой произвол!»
На знамени Ивана Федоровича было вышито рукой Наташи:
«Да здравствует социализм!»
Первые ряды пели «Марсельезу».
Торжественно звучали слова:
Отречемся от старого мира,Отряхнем его прах с наших ног!А в следующих рядах пели:
Слезами залит мир безбрежный,Вся наша жизнь – тяжелый труд…И сейчас же это рыдание сменялось грозным:
Но день настанет неизбежный,Неумолимый грозный суд!..Возле Александровского сада Иван остановился, замахал рукой и крикнул:
– Армия, стой!
– Армия, стой! – прокатилось в толпе.
Все остановились и замерли.
– Здесь была пролита кровь наших братьев! – крикнул Иван и прибавил: – Вечная память, товарищи!
– Вечная память! – затянула Наташа, и толпа, как один человек, поддержала ее.
Почтив память мучеников-товарищей, армия свернула на Невский и потекла.
Армия двигалась все вперед и вперед, вызывала всеобщее сочувствие. Из окон домов навстречу ей неслись аплодисменты, ей дарили улыбки, махали в знак сочувствия красными платками…
У собора навстречу им показалась кучка с белыми флагами.
Впереди шел какой-то плюгавый субъект в рыжем пальто, с сизым, лоснящимся, как копченый сиг, носом, с грязноватой бородкой и широким чубом, скошенным набок.
Рядом с ним выступал другой субъект в пальто, в галошах, кашне и с зонтиком, висевшим на изгибе правой руки.
За ними шла разношерстная толпа, в которой мелькал то белый передник мясника или зеленщика, то пестрый галстук приказчика, то красный околыш отставного чиновника.
Второй субъект высоко благословил свое воинство образком и внушительно изрек:
– Бей студентов!..
Все завертелось. Белые и тезоименитые флаги переплетались с красными, с обеих сторон раздавались крики.
Он помнил только, что субъект с жирным, сизым носом побежал, а за ним остальные…
Часть армии потом пошла освобождать из тюрьмы товарищей, а часть, во главе с Иваном, свернула в соседнюю улицу.
Они шли… шли…
Не доходя Гороховой, они неожиданно увидали перед собой пехотинцев с ружьями, выстроенных в два ряда.
Толпа всколыхнулась.
Задние ряды отпрянули назад, а передние, не обращая внимания на солдат, со знаменами и пением свернули на Гороховую.
Оратор-юноша взлез на фонарь.
– Куда вы?! Стойте, не бойтесь! – крикнул Иван сильно таявшим задним рядам.
Он повернул голову к солдатам и офицеру, словно желая спросить их:
«Не так ли, не надо бояться?! Ведь вы не будете стрелять?!»
«Да, да! Понятно!» – читалось на их спокойных лицах.
Они стояли, не шевелясь, точно все то, что происходило впереди, не интересовало их.
– Вот видите! Они и не думают трогать нас! – крикнул снова Иван. – Товарищи!
Толпа, искоса поглядывая на солдат, стала собираться вокруг оратора.