Чтение онлайн

Тэмпл. Хорошо, я это сделала. Можем мы сейчас вернуться домой?

Стивенс. Да. Но сначала мы поедем навестить Нэнси.

Тэмпл. Мы придем к ней и скажем, что ее повесят?

Стивенс. Она не хочет быть помилованной. Но, может быть, невольно надеется.

Тэмпл. Мы пойдем к ней. Непременно пойдем. (Пошатываясь и спотыкаясь, направляется к выходу. Стивенс хочет ее поддержать. Но она высвобождает свою руку и продолжает идти. Говорит, не обращаясь ни к кому, словно во сне.) Мы пойдем к Нэнси, чтобы спасти мою душу... если она у меня есть... если есть бог, который ее спасет... если он только пожелает ее спасти...

Двенадцатое марта, 10 часов 30 минут.

Тюрьма. Зал свиданий на первом этаже. Налево дверь с тяжелым засовом ведет в тюремную канцелярию. В глубине единственное окно с решеткой из толстых прутьев, оно выходит на улицу. Утро солнечного дня. Со скрежетом отворяется в правой стороне дверь, которую отпирают снаружи. Входит Стивенс в сопровождении тюремного надзирателя. Стивенс одет точно так же, как в шестой картине. Надзиратель без пиджака, в рубашке без воротничка. На ноге у него, под коленом, висит огромная связка ключей на железном кольце — подобно тому, как фермеры носят фонарь. Войдя, он закрывает за собой дверь. Стивенс, перешагнув через порог, останавливается. Тюремщик запирает дверь.

М-р Таббс. Ну вот. Сейчас приведу заключенную.

Стивенс. Нет, подождите, пока не придет мистер Гоуен Стивенс. Вы распорядились?

М-р Таббс. Да. Моя супруга покажет ему дорогу. Я могу подождать его в канцелярии.

Стивенс. Не надо. Скажите, как чувствует себя заключенная?

М-р Таббс. Тихая. Смиренная. «Да, мистер», «Нет мистер». Ну разве подумаешь, что такая черномазая, пропащая дрянь могла убить...

Стивенс. Вы сказали ей, чтобы она нас ждала?

М-р Таббс. Нет. Она, по-моему, готовится...

Стивенс. Готовится?

М-р Таббс. Приводит себя в порядок. Завтра утром — под расчет. Короткая операция, а требует размышления. Словом, готовится. Просила священника.

Стивенс. Она вам не говорила о возможном помиловании?

М-р Таббс. Помиловании? Никакой губернатор не осмелится помиловать убийцу, удушившую ребенка. Наши сограждане любят справедливость: они бы подожгли тюрьму. Да ведь вы виделись с ней каждый вечер на этой неделе. Если у нее было что сказать, она обратилась бы к адвокату, а не к тюремному надзирателю. (С любопытством смотрит на Стивенса.) Это правда, мэтр, что позавчера вы пели с черномазыми заключенными?

Стивенс. Правда.

М-р Таббс. Вы что же, любите петь?

Стивенс. Нет, но это мне помогает.

М-р Таббс. Это хорошо, мэтр. Наша конституция утверждает, что мы все свободны. Надо думать, что и чернокожие нуждаются в помощи, они не перестают петь по вечерам. Не тюрьма, а прямо оперный класс. И притом все баритоны. Монотонно как-то получается. Не знаю, сходятся ли наши вкусы, мэтр, но мне больше нравятся басы. Надо будет попросить шерифа арестовать какого-нибудь баса, чтобы хор был укомплектован. У вас, мэтр, тоже баритон?

Стивенс. Да.

М-р Таббс. Жаль! Они говорят про вас: «Это хороший белый. Он поет». Плохие белые, видно, никогда не поют. У негров свои понятия, правда, мэтр? У них, конечно, есть основания быть вам признательными. Ведь вы не только защищали негритянку в суде, но защищали ее против ваших близких родственников. К тому же эта негритянка убила вашу внучатую племянницу. Редкостный случай, и я...

Стивенс. У вас здесь только черные?

М-р Таббс. Почти что. Это ясно даже на улице, когда видишь их руки.

Стивенс. Руки?

М-р Таббс. Да. Между прутьев решетки. Самих арестантов не видно. Но черные их руки видны. Руки эти не стучат, не шевелятся, просто лежат между прутьями. Когда я под вечер возвращаюсь из города, то уж обязательно посмотрю на окна, пересчитаю руки и сразу успокоюсь: все арестанты на месте.

Стивенс. Они ведут себя спокойно?

М-р Таббс. Да. Даже Джеф. А сколько он нам причинил беспокойства... Вы помните?

Стивенс. Нет.

М-р Таббс. Тогда у него только что умерла жена. Они были женаты всего две недели. Он ее похоронил. Сначала, чтобы утомить себя и заснуть, он всю ночь бродил по полям. Но это не помогло. Тогда — опять-таки для сна — он напился допьяна. Но и это не помогло. Тогда он полез в драку. Затем в карточной ссоре перерезал бритвой горло одному белому. После этого уснул и сколько-то времени проспал. Шериф так и нашел его спящим на веранде того дома, который он снял, чтобы жениться, жить в нем, состариться и скоротать там свой век. К сожалению, шериф разбудил его и привел сюда. И тут вдруг он взметнулся: шерифу, мне и пятерым чернокожим заключенным едва удалось свалить его и держать, пока его не заковали в ручные и ножные кандалы. Растянули его на полу и не давали подняться, — полдюжины, а то и больше человек навалились на него. И что, вы думаете, он говорил? Он говорил: «Не могу я перестать думать, не могу я перестать думать».

Стивенс. А сейчас?

М-р Таббс. Больше уж не думает. Целый день стоит, ухватившись за решетку, но наружу не смотрит. Смотрит на стену и только время от времени переставляет руки между прутьями.

Стивенс. Он поет?

М-р Таббс. Нет. Такие не поют. Все кончено. С ним можно быть спокойным. Прямо скажу: в тюрьме я люблю больше черных, чем белых. Белые вечно недовольны. Вечно ворчат, что-нибудь критикуют. Черные, наоборот, через день, через два обживутся и чувствуют себя как дома.

Стучат. Входит Гоуен.

Ну вот. Я пойду подожду миссис Стивенс. Пока до свидания.

Выходит.

Гоуен. Зачем вы просили меня прийти?

Стивенс. Сначала я хочу вручить тебе вот это. (Протягивает ему пакет.)

Гоуен (глядит на пакет). Что это?

Стивенс. Письма. Меня просили их тебе передать.

Гоуен. Кто просил?

Стивенс. Не все ли равно? Возьми. Надеюсь, ты знаешь, как с ними поступить.

Гоуен. А вы знаете?

Стивенс. Сжечь, не читая.

Гоуен. Читать их! (Смеется.) Человеку порядочному, разумеется, не положено читать такие письма. Даже для того, чтобы познакомиться с литературным талантом своей жены. Но порядочный ли я человек?

Стивенс. Ты можешь сейчас это доказать. Прежде всего забудь о том, что ты называешь светом, хорошим обществом, молвой. Вполне достаточно быть просто человеком.