Чтение онлайн

Там, где перерождение божества встречается как результат глотания небольшого животного, очевидно, что бог сначала принял эту форму. Кельт, веря в зачатие глотанием некоторого объекта и в превращения, объединил свои знания и таким образом пришел к третьей идее, согласно которой бог мог принимать форму небольшого животного, которое при заглатывании проходило стадию перерождения [48] . Если, как предполагают, кельты верили, что при посещении бесплодными женщинами дольменов и мегалитических памятников дух мертвеца может войти в женщину и родиться от нее или по крайней мере помочь зачатию, – эта вера есть и у других народов, – это, возможно, вызвало мифы о перерождении богов человеческими матерями. Во всех случаях эта последняя кельтская вера аналогична мифам американских индейцев, например, о Тхлинкеете (Thlinkeet), боге Йехл, который превращался то в гальку, то в траву и, когда его проглатывали женщины, снова рождался.

В историях Етайн и Луда, переродившихся в Сетанту, встречается идея божественного превращения и перерождения. Подобная идея может лежать в основе истории Фионна и Монгана. Что касается историй Гвион и свинопасов, последние были слугами богов и, возможно, сами некогда рассматривались как божества, которые в своем перерождении в виде быков, несомненно, являются божественными животными и представляют некоторые черты, которые требуют дальнейшего рассмотрения. Предыдущие превращения в обоих случаях имеют сюжет битвы с превращениями во многих сказочных историях и, очевидно, не были частью первоначальной формы мифов. Во всех таких сказках противоборствующими сторонами являются мужчины, поэтому событие с перерождениями не могло образовать часть их. В уэльской истории Гвион и в соответствующей поэме о Талиесине изобретательное слияние сказочных сюжетов с существующим мифом о перерождении, должно быть, произошло в древние времена [49] . Это также верно для истории о двух свинопасах, но в этом случае, как сказано в мифе, поскольку два бога приняли форму червей и были повторно рождены от коров, сюжет был изменен. Оба остаются в конце боя в живых, вопреки обычной формуле, потому что оба были мужчинами и оба были снова рождены. Слияние искусное, потому что перерожденные персонажи сохраняют память о своих первых превращениях, так же как Монган знает о своей первой жизни в качестве Фионна. В других случаях такой памяти нет. Етайн забыла свою прежнюю жизнь, и Кухулин, по-видимому, не знает, что он – перерождение Луга.

Связь Луга с Кухулином заслуживает дальнейшего исследования. Хотя бог переродился, он также существует как Луг, точно так же, как, будучи проглоченным в виде червя Дехтире, он появляется в своей божественной форме и сообщает ей, что он будет рожден от нее. В «Тайн» он появляется как борющийся за Кухулина, которого он там называет своим сыном. Таким образом, есть два аспекта связи героя с Лугом; в одном он – перерождение бога, в другом он – его сын, каким он действительно, по-видимому, изображается в «Сватовстве за Эмер» и поскольку он назван Лаборхамом буквально перед смертью. В одной из историй о рождении он явно был сыном Луга от Дехтире. Но обе версии могут просто быть различными аспектами одной веры, а именно веры в то, что бог мог быть повторно рожден как смертный и, тем не менее, продолжать свою божественную жизнь, потому что всякое рождение – это своего рода перерождение. Мужчины Ульстера искали жену Кухулина, зная, что его перерождение будет от него самого, то есть его сын был бы им самим, несмотря даже на то, что он продолжал существовать как его отец. Примеры такой веры встречаются и в других местах, например, в «Законах Ману», где муж, как считается, должен родиться от его жены, и в Древнем Египте, где боги были названы «саморожденными», потому что каждый из них был отцом сына, который был его истинным образом или им самим. Подобие в примитивной религии подразумевало идентичность. Так, вера кельтов в происхождение смертных от богов, возможно, была связана с теорией о божественном воплощении. Бог становился отцом смертного от женщины, и часть его переходила в ребенка, который, таким образом, был самим богом.

Конхобар также был перерождением бога, но он был назван по имени реки, откуда его мать взяла воду с червями, которые она проглотила. Это может указывать на потерянную версию, в которой он был сыном речной богини Нессы. Это полностью соответствовало кельтской традиции, что доказывается такими именами, как Дуброгенос (от «дуброн», «вода» и «генос», «рожденный»); Дивогенос, Дивогена («сын бога» или «дочь бога»), возможно, речной бог, поскольку «дейвос» – это часто название реки; и Рейногенус («сын Рейна»). Люди, которые первыми носили эти имена, считались рожденными от божеств. Происхождение Монгана от Мананнана, бога моря, становится совершенно очевидным, и уэльское имя Морген = Моригенос («сын моря»), вероятно, указывает на подобную же историю, которая в настоящее время потеряна. Другие кельтские имена часто сообщают о некогда существовавших мифах о любви богов со смертными. Они показывают происхождение от божества: Камулогенус (сын Камулоса), Езугенос (сын Езуса), Бодуогенус (сын Бодвы); или от духов дерева: Дерген (сын дуба), Верногенус (сын ольхи); или от божественных животных: Артген (сын медведя), Урогенус (сын тура). То, что некогда было эпитетом, описывающим божественное происхождение, позже стало личным именем. Так, в Греции имена Аполлоген, Диоген и Гермоген некогда были эпитетами героев, рожденных от Аполлона, Зевса и Гермеса.

Таким образом, существовала жизненная кельтская вера в то, что божества могли соединяться со смертными и рождать детей. Героев влекло в Элизиум, они наслаждались любовью с его богинями: Кухулин – любовью с Фанд; Конлла, Бран и Ойсин – любовью с другими богинями, имена которых не названы. Кроме того, также богиня Морриган предложила себя Кухулину. Христианские кельты в V веке еще сохраняли эту веру, хотя в несколько измененной форме. Святой Августин и другие описывают косматых бесов, называемых галлами дусии, которые стремились к ложу женщин, чтобы удовлетворить их желания.

Дусии родственны инкубам и фавнам и, по-видимому, представляют собой не высших богов, редуцированных христианством до бесов, а скорее меньших божеств, некогда объектов народного поклонения.

Эти верования связаны также с кельтскими представлениями о превращениях и переселении душ. Одно означает принятие на какое-то время другой формы, другое – переход души или личности в другое тело. Как уже было замечено, на эту способность совершать превращения претендовали друиды и другие люди, или она приписывалась им, а они едва ли преуменьшали свои силы и, вероятно, хвалились ими при любой возможности. Такие восхваления мы слышим из уст ирландского Амаргина и уэльского Талиесина. По мере того как милезианцы приближались к Ирландии, Амаргин пел стихи, которые, возможно, были частью ритуального пения:

и т. д.

Профессор Рис указывает на то, что часть этих стихов вовсе не обязательно означает фактическое превращение, но скорее простое уподобление через «примитивное формирование предиката без помощи частицы, соответствующей такому слову, как «подобно». Однако достаточно остается такого материала, который доказывает утверждения магов. Талиесин во многих поэмах говорит: «Я был во множестве форм, прежде чем принял твердую форму» – форму меча, звезды, орла и т. д. Затем он был сотворен без отца и матери. Подобные притязания обычны для знахарей повсюду. Но с другой точки зрения, они могут быть простыми поэтическими гиперболами, распространенными в кельтской поэзии. Так, Кухулин говорит: «Я был собакой, сильной для боя… Их защитником… шкатулкой всех тайн для дев», или в других местах: «Я – кора, переваливающаяся с волны на волну… судно после потери руля… небольшое яблоко на вершине дерева, которое мало думает о своем падении». Это сравнительно простые метафорические описания. Более сложная метафора применяется в «Беседе двух мудрецов», где Неде и Ферсертне, восхваляя себя, используют все лингвистические возможности языка. Уэльские барды, кроме Талиесина, говорят высокопарным языком, и доктор Скин считает, что их утверждения, «возможно, были излишне напыщенными». В основе некоторых таких восхвалений лежала вера и превращения или в перерождения и придавала им особое значение. Амаргиново «я есть» предполагает врожденную способность к превращениям; Талиесиново «я был» – говорит о совершившихся превращениях. Такие утверждения не связаны с «мощным пантеистическим учением, которое является одновременно славой и ошибкой ирландской философии», как утверждает М. Д'Арбуа, в противном случае дикие знахари, хвастающие своими способностями к превращениям, стали бы философскими пантеистами. В поэмах просто говорится о примитивных верованиях в превращения, которые, к примеру, встречаются среди всех дикарей и варварских народов, но выражены хвастливым языком, которым наслаждались кельты.

Как производились последовательные превращения? Чтобы ответить на это, сначала рассмотрим историю Туана Мак Карайла, которая сохранилась со времен Партолона до времен святой Финнен. Это был дряхлый старик при пришествии Немед, и однажды ночью, когда он спал, он проснулся в облике оленя и жил в этой форме до самой старости. Таким же образом он стал кабаном, ястребом и лососем, который был пойман и съеден женой Кайрелла, того, от кого он был рожден как Туан, который полностью помнил свои различные формы.

Эта история, творение IX или X века христианского книжника, предназначенное для объяснения знания о многих вторжениях в Ирландию [50] , должно быть, было основано на языческих мифах о последовательных превращениях и конечных перерождениях. Подобный миф, возможно, был и о Талиесине – о его превращениях и конечном перерождении, причем в более позднее время в миф был включен эпизод битвы с превращениями, не связанной с большими периодами времени. Такой ряд последовательных форм – дракона, волка, оленя, лосося, тюленя, лебедя – был приписан Монгану и предсказывался Мананнаном, и Монган упоминает в своей беседе со святым Колумбой: «Когда я был оленем… лососем… тюленем… бродячим волком… человеком». Возможно, это была история о сказочном герое, который принимал различные формы и наконец был перерожден. Но превращение старика или старого животного в новые молодые и энергичные формы могло рассматриваться как своего рода переселение души – как развитие идеи превращения, но не связанной ни с метемпсихозом, ни с переходом души в другое тело посредством перерождения. Действительное переселение или перерождение встречаются только в конце ряда, и, как в случае с Етайн, Лугом и т. д., предсущий человек рождается от женщины после того, как она его проглатывает. Возможно, вера в превращения затемнила веру в фактический метемпсихоз в результате перехода души предка в женщину и повторного рождения в качестве ее следующего ребенка. Добавьте к этому то, что душа часто считается крошечным животным, и мы увидим, как point d'appui уступает более материалистической вере. Насекомое или черви в историях о перерождениях, возможно, были некогда формами души. Легко также увидеть – теория зачатия посредством глотания различных объектов уже существовала, – как могло считаться возможным, что съедание лосося – превращенного человека – приводит к его перерождению от съевшего.

Возможно, у кельтов общая идея относительно будущей жизни была другого рода. Или различные верования в превращения, переселения, перерождения и зачатия необычными средствами так неразрывно смешались, что их невозможно было разделить. Ядром этих историй, по-видимому, является вера в то, что душа после смерти все еще облечена в телесную форму и сама является чем-то материальным. Но некоторые из этих историй являются отчетливо кельтскими и были связаны со старыми сказочными сюжетами о последовательных превращениях, вынужденных или по своей воле принимаемых каким-нибудь человеком, который в конечном итоге перерождается. Этот сюжет о двух братьях уже был старым в египетской истории XIV века до н. э.

Подобные кельтские истории, возможно, были известны классическим авторам и повлияли на их эсхатологические идеи. Однако вряд ли можно говорить, что сами истории свидетельствуют о существовании у кельтов учения о переселении душ, поскольку эти истории связаны с божественными или героическими персонажами. Тем не менее, эта вера могла иметь некоторое хождение среди них, основываясь на примитивных теориях жизни души. Свидетельство того, что она существовала рядом с общими учениями о будущей жизни, может быть обнаружено в древних и более поздних народных поверьях. В некоторых случаях мертвые существуют в форме животных, как, например, в «Путешествии Маэлдуина», где птицы на острове, как говорится, были душами, или в легенде о святом Маэлсутайне, чьи ученики являются ему после смерти в виде птиц. Вера в то, что душа после смерти принимает форму птицы, до сих пор существует на Гебридах. Бабочки в Ирландии, мотыльки в Корнуолле и летучие мыши или бабочки во Франции считаются душами умерших. Корнуолльцы считают, что король Артур умер и превратился в ворону, а в средневековом Уэльсе души грешников появлялись в виде ворон, в Бретани – черных собак, буревестников или зайцев, или служили свой срок раскаяния в виде коров или быков, или оставались в виде ворон до Судного дня. Некрещеные младенцы превращались в птиц; утонувшие моряки становились зверями или птицами; а души девушек, обманутых любовниками, часто посещают их в облике зайцев.