Религия и нравы русских
Шрифт:
Итак, нет ничего удивительного в том, что императрица Екатерина потерпела неудачу, когда пожелала сделать своих священников людьми образованными.
LXX
He стоит слишком удивляться, узнав, что русские не сильно уважают своих священников.
В 1806 г. в Полоцке господин де Кристин рассказывал мне о том, как граф Марков [44] обходится со своими батюшками и как он причащается.
Хотя русское дворянство не соблюдает многочисленных постов, установленных в их Церкви, тем не менее в течение трех дней, предшествующих исповеди и причащению, дворяне постятся, и в дом два раза в день приходит священник, чтобы совместно читать принятые в таком случае молитвы. Однако некоторые благочестивые русские совершают эти молитвы в церкви.
44
Граф Аркадий Марков был человеком большого ума, но недостаточно оцененный. Был российским посланником в Гааге, Стокгольме и Берлине; приобрел подлинное влияние после того как Екатерина II на закате жизни сделала своим любовником Платона Зубова, вскоре наделенного властью, превышавшей ту, которой некогда пользовался Потемкин. Двадцати двух лет от роду, не имея никакого опыта и обладая весьма средними способностями, он вскоре ощутил необходимость иметь под рукой человека, который мог бы дать ему нужный совет и просветить в тех вещах, о которых он не имел никакого представления. Выбор пал на Маркова. Именно эти два человека, Платон Зубов и Аркадий Марков, приняли самое деятельное участие во втором и третьем разделе Польши. Впавший в немилость при Павле I, Марков возвысился при Александре I, который направил его в Париж в качестве посла при Первом консуле. Однако вскоре он был отодвинут на второй план и больше не смог выдвинуться в первые ряды.
Священник приходил в понедельник на Страстной неделе, а также в последующие дни, но так как священников никогда не принимают в салонах (кроме протопопов и монахов), он оставался в прихожей с прислугой, потому что граф еще не пришел из часовни. Хозяева не вышли на совершение молитв, и на протяжении двух часов батюшка попеременно молился, пил водку и болтал с прислугой, а потом ушел.
Наконец наступает вечер среды, время исповеди. У графа собрались гости, до двух часов играли в карты, а потом дворецкий объявил, что господин зовет к ужину(потому что граф никогда не был женат). Кончили играть, граф подал руку какой-то даме и, когда они через переднюю шли в столовую, он сказал ей: «Прошу прощения, мадам, но мне надо сказать два слова его преподобию». Они останавливаются, граф достает из бумажника двадцать пять рублей (в ту пору это составляло пятьдесят франков) и, протягивая их священнику, громко говорит: «Ваше преподобие, это за мои грехи, как в прошлом году». Поп взял деньги и начал читать формулу отпущения грехов, а когда закончил, граф уже снова держал даму под руку [45] .
45
Что касается наложения епитимьи, то русские священники налагают ее только на крепостных.
На следующий день все отправились в церковь и там причастились, граф первым. Такой удобный подход — вполне обычное дело в России [46] .
LXXI
Адмирал Кутузов [47] был суровым человеком. В его дворце была часовня и русский священник при ней. Один из наших пансионеров, граф Войнович, сын черноморского адмирала, сказал мне, что в Пасхальную ночь он находился в гостиной, где собралась вся семья Кутузова, ожидая полуночи, чтобы идти в часовню. Пробило полночь, но священник не появился.
46
Для подтверждения того, что рассказал о. Гривель, приведем еще одну историю, которую мы услышали от хорошо осведомленных людей. Д. Г. Б., который умер в 1870 г. в преклонном возрасте в звании главнокомандующего, причащался каждый год. Однажды накануне причащения он позвал к себе приходского священника, и когда тот пришел, генерал, отобедав, играл в вист. В салон вошел священник, и генерал, не переставая играть, протянул ему несколько рублей со словами: «Батюшка, те же грехи и те же деньги».
Мы уже публиковали этот анекдот о. Гривеля вместе с примечаниями в Contemporain 1 января 1878 г. (№ 42).
47
Лонгин Кутузов родился в 1769 г. и скончался в 1856 г.
— Отыщите его, — сказал адмирал.
Отправились на поиски, но нигде не обнаружили.
— Сейчас мы быстро его найдем, — сказал Кутузов. — Пойдите в кабак, наверняка он пьет там с дворниками.
Так и оказалось. Священника привели.
— Отведите его на конюшню, — сказал адмирал. — Пусть получит двадцать пять ударов кнутом и тотчас начинает службу.
LXXII
Вот так русские уважают свое духовенство. Когда Суворов в 1799 г. переходил через Альпы, в Павии, что в Ломбардии, находился госпиталь русских солдат, хотя гарнизон был австрийским. Однажды русскому капеллану при госпитале понадобилось о чем-то поговорить с немецким генералом, в ведении которого этот госпиталь находился. Священника ввели в большой зал на первом этаже и попросили там подождать генерала. Служанка, очень захотевшая посмотреть, как выглядит русский священник, спряталась за стеклянной дверью и оттуда стала его разглядывать. Оставшись в зале, священник подошел к камину, на котором стояли два серебряных подсвечника, снял их оттуда и спрятал в широкие рукава своей рясы. Вскоре пришел генерал, выслушал священника и уладил его дело. Священник стал медленно спускаться по лестнице, но служанка оповестила генерала о том, куда подевались подсвечники. Генерал вышел на балкон, находившийся прямо над воротами, через которые должен был проходить священник, велел стоявшему там часовому арестовать его и препроводить обратно в сопровождении четырех солдат. Поп вернулся, его обыскали, подсвечники изъяли, а генерал написал записку начальнику госпиталя, в которой сообщил о произошедшем. Затем он приказал солдатам отвести священника в госпиталь. Прочитав записку, начальник госпиталя сказал: «Принесите скамью и дайте его преподобию двадцать пять ударов кнутом».
Солдаты взяли его преподобие за руки и за ноги и ничком положили на скамью. Подошел капрал, поцеловал ему руку, как того требует обычай, дал ему положенное количество ударов кнутом, снова поцеловал руку и разрешил убираться восвояси.
LXXIII
Императрица Екатерина всегда причащалась, но, будучи главой Церкви, она брала от священника золотую лжицу, ею брала освященную частицу, смоченную драгоценной кровью, как полагается по русскому обычаю, и причащалась сама [48] . Что касается императора Александра, то он никогда не отваживался подражать своей бабушке. Бог даровал ему добрую, честную и от рождения религиозную душу. Простое здравомыслие давало ему понять, что это было бы профанацией. Кроме того, Бог благоволил, чтобы он увидел и исправил заблуждения своей юности.
48
В анекдотах, собранных в Санкт-Петербурге графом Жозефом де Местром, читаем: «Иногда Екатерина II приглашала своих придворных причаститься вместе с нею, как приглашала на бал. Однажды один из этих господ не пожелал прийти. Екатерина послала ему записку, в которой она настаивала на его приходе, говоря: «Неужели вы полагаете, что у меня бургундское не такое хорошее, как в других местах?»
(Рассказано в апреле 1818 г. сыном того дворянина, видевшим записку, полученную отцом. См.: Etudes, Т. II. Р. 546.)
LXXIV
Вся армия, генералы, офицеры, солдаты — все всегда причащаются. Назначается день какой-либо Постной недели (также, как день проведения парада), в который первый и второй полковые батальоны пойдут в церковь (два раза в день), в парадной форме, но без оружия, с офицерами во главе. В день принятия исповеди их разделяют на группы по тридцать человек в каждой. Встав перед такой группой, священник восклицает:
— Во время поста вы вместо елея смазывали себе голову обычным маслом, а также совершали много других грехов.
— Господи, помилуй! — раздается в ответ, после чего священник произносит формулу отпущения, затем подходит вторая группа, потом третья и т. д., а на следующий день совершается общее причащение. За исповедь и причащение солдаты ничего не платят священнику, но все остальные должны платить. Один из наших слуг был на исповеди; а потом кто-то из наших пансионеров спросил его:
— Завтра мы идем причащаться, ты пойдешь с нами?
— Я не могу, — ответил он.
— Почему?
— У меня только рубль, поп сказал, что его я должен ему за исповедь, а еще один рубль за причащение, но у меня нет больше денег.
— Ну что ж, тогда ты нами не пойдешь.
LXXV
Сами русские священники, по-видимому, не испытывают большого почтения к Святым Дарам.
Время от времени к иезуиту о. Анджолини, духовно окормлявшему итальянцев Петербурга, приходил в гости один русский священник. Однажды зимой он пришел к нему в шубе, подбитых мехом сапогах, которые были надеты поверх других, и в медвежьей шапке, как и принято в этой стране. В передней он оставил все это убранство и вошел в кабинет к о. Анджолини. Когда визит завершился, он снова надел все это на себя, но позабыл меховые сапоги. Через некоторое время о. Анджолини вышел в переднюю и увидел эти сапоги, стоявшие в углу. Он осмотрел их и в одном сапоге обнаружил свиток. Это была большая русская епитрахиль с карманом, в котором он увидел Святые Дары: вероятно, священник нес их какому-нибудь больному или от него. О. Анджолини был сильно озадачен. Что делать? Он нашел для епитрахили более достойное место, а вечером, когда его гость пришел за своими сапогами, он сделал ему наставление, которое тот воспринял со смехом.
— Я совсем не хотел идти к вам в епитрахили», — сказал он. (Надо отметить, что она напоминает монашеское одеяние кармелитов, но ниспадает только спереди, а вверху имеет отверстие, через которое ее и надевают.)
— Я свернул ее и положил в сапоги, а потом и забыл об этом.
— Но ведь там лежали Святые Дары.
— Ну да, так что ж из того? Всего доброго.
LXXVI
…Графиня П. Головина [49] , впоследствии мадам Фредро. Ее муж был адъютантом императора, а по национальности — поляком. Она отказалась от всех других предложений, желая выйти замуж только за католика. Она открылась в этом императору, и именно он призывал графа Головина согласиться на этот брак, но тот отказал, потому что господин Фредро был весьма небогат и к тому же был поляком. Младшая сестра мадам Фредро была более счастлива. Ее руки попросил граф Лев Потоцкий [50] , имевший великолепное состояние, и хотя он был поляком и католиком, граф Головин отдал за него свою дочь. Когда оба брака были заключены, граф умер. Все думали, что он очень богат, но на самом деле он оставил после себя больше долгов, чем имущества. Имущество было продано. Тем не менее Александр решил, что он не погрешит против справедливости, если возьмет из оставшегося три тысячи крестьян вместе с землями, к которым они были прикреплены (потому что в России запрещено продавать их отдельно, т. е. без земли), и даст каждой из сестер половину, чтобы возместить им и их мужьям понесенный ущерб, ибо все, даже граф Головин, действовали с добрыми намерениями. Впрочем, кредиторы ничего не потеряли, потому что по обычаю они требовали от графа чрезмерную ипотеку.
49
Граф Николай Голицын, главный виночерпий, женился на княгине Варваре Голицыной, которая, как и две ее дочери, приняла католичество. Графиня Фредро и графиня Л. Потоцкая долгое время жили в Париже и несколько лет назад скончались. Сын графини Фредро умер в сане викария в Сен-Филипп дю Руль.
50
Граф Лев Потоцкий, бывший российский посланник в Неаполе, сын графа Северина, оставил двоих дочерей: первым мужем графини Леонии был граф Казимир Ланкоронский, вторым — граф Д'Экстедт; супругом второй дочери, графини Анны, был граф Андрей Мнишек.
Я сказал «по обычаю», потому что кредиторы по опыту знали, что суды умудряются по тридцать-пятьдесят лет что-то иметь от спорного имущества, стараясь ничего не упустить. Император, так сказать, оказал им услугу, а также и двум упомянутым сестрам, сократив судебные процессы.
LXXVII
Порочное правосудие — почти неизлечимая болезнь России. Это хорошо понимал Павел I, и это одна из причин, приведшая к его убийству. Слишком многие заинтересованы в том, чтобы правосудие было именно таким, каково оно есть: должникам это надо для того, чтобы не платить свои долги, судам — для того, чтобы иметь с этого какую-то выгоду, чтобы с этого жить и давать жить своим судейским чиновникам, которые все без исключения получают весьма небольшое жалование от государства. Более того, в этой стране не считается постыдным воровать таким или каким-либо иным образом. Аббат Фромен из Амьена воспитывал детей госпожи Давыдовой, и она, беседуя с ним, однажды сказала:
— В первые годы нашего замужества мы жили очень бедно, до тех пор, пока не умерли родственники мужа и мои.
— Но как же вам все-таки удавалось находить средства к существованию?
— Мой муж был полковником, и мы просто воровали.
— Воровали?
— Да, все так делают.
LXXVIII
Господин де Кристин, секретарь русского посольства в Париже в ту пору, когда послом был Марков [51] , часто, находясь в Петербурге, ходил к одной придворной даме, княгине, где всегда встречал ее отца. Этот старый господин подружился с де Кристином и в беседах с ним то и дело рассказывал о своих злоключениях. Де Кристин не все знал о том, как тому приходилось жить. Наконец, старик однажды сказал, что его собеседник весьма сочувственно относится к его злоключениям, но что он не знает некоторых подробностей: «Как, Вы не знаете? Ведь я воровал. Я был суперинтендантом, отвечавшим за хранение имущества, и однажды взял орден, украшенный бриллиантами, который принадлежал императрице Анне. Дело раскрылось, и императрица Екатерина сослала меня в Ригу, где я прожил тридцать лет, имея возможность путешествовать, но не имея права посещать обе столицы. Наконец, Павел милостиво позволил мне вернуться» [52] .
51
См.: «Швейцарец на службе у русского» в январском номере Contemporain за 1878 г.
52
Граф де ла Гард (см.: Fetes et souvenirs du Congres de Vienne. Bruxelles, 1843. Т. V. P. 23) рассказывает историю, которая вполне может оказаться той же самой.
«Посмотрите, — продолжал князь Козловский, — на эту молодую женщину, так безыскусно наряженную в платье калабрийской крестьянки. Быть может, она вспомнила о том, во сколько в свое время порыв тщеславия обошелся ее матери. Эта мать, которая была немного связана с моей семьей, на себе ощутила, что иногда императорская диадема жестоко ранит лоб, даже если политика никак не связана с таким опытом».
Дама была миловидной, а история обещала оказаться пикантной. Я попросил моего остроумного собеседника рассказать мне ее. И вот что он поведал:
«Однажды императрица Екатерина пожелала навести порядок среди множества всяческих драгоценностей, сложенных в сундуки, которые со времен царствования Петра I скрывали сокровища, почти неведомые обитателям дворца. Опасаясь возможной кражи во время этого общего осмотра, императрица назначила двух гвардейских капитанов наблюдать за работой. Одним из них был отец этой миловидной дамы. Вид всех этих богатств так ослепил обоих капитанов и вскружил им голову, что они пришли к пагубной мысли совершить кражу. Они сговорились похитить некую часть этих сокровищ, надеясь, что недостаток останется незамеченным. Совершив кражу, они поделили преступную добычу между собой. Тот, кому достался жемчуг, поспешил с доверенным человеком отправить его в Амстердам. Там этот жемчуг был тайком продан, а полученные деньги капитан потратил на выкуп земель, в свое время заложенных его семьей, причем их наследником он сразу сделал своего сына. Другой, которому достались бриллианты, ждал весны, чтобы отправиться в Англию, где, как ему казалось, он сам управиться с продажей лучше, чем какой-нибудь агент.
Среди украденного была диадема, стоимость которой превышала сто тысяч рублей. Все драгоценности он заботливо спрятал в самом дальнем углу своей квартиры, но, как известно, рок всегда следует за преступлением: однажды его жена обнаружила тайник. Напрасно муж клялся ей, что диадема ему не принадлежит, что он просто хранит чужое, что его об этом попросили. Она умоляла, чтобы он просто позволил ей надеть это украшение на придворный бал, причем совсем ненадолго. Он сопротивлялся, но она не отставала от него, умоляла и плакала так, что, в конце концов, капитан, безумно любивший свою жену, к несчастью, уступил ей, надеясь, что эту драгоценность, не видевшую белого света, наверное, лет сто, никто из нового поколения просто не узнает.
И вот молодая женщина, не чувствующая, что эта диадема жжет ей лоб, прибывает на бал в Эрмитаж. Представьте, какие взоры восхищения и зависти бросают на нее окружающие, увидев столь чудесное украшение. До поры до времени все идет хорошо, но вот в самый разгар триумфа старая мадмуазель Протасова ((1746–1826), фрейлина, ставшая графиней в 1801 г.), стоявшая за креслом императрицы и слышавшая, как та тоже восхищается сверканием бриллиантов, наклоняется и говорит ей на ухо: «Ваше Величество, надо ли так сильно удивляться? Эта диадема принадлежала вашей тетушке-императрице: я раз двадцать видела, как она ее надевала».
Эти слова насторожили Екатерину: она встает, подходит к молодой особе, которая, упоенная своим триумфом, подобно Сендрийону, уже успела позабыть о своем обещании не носить украшение слишком долго.
«Позвольте узнать, мадам, — говорит ей императрица, — у какого ювелира вы приобрели эти прекрасные камни?»
Смутившись, молодая женщина называет первое пришедшее на ум имя. Императрица, поговорив еще немного, оставляет ее, и бедная женщина продолжает танцевать, украшенная злосчастной диадемой, которая становится страшнее Дамоклова меча. Императрица тотчас посылает адъютанта узнать у названного ювелира, когда и для кого он изготовил эту диадему. Ювелир говорит, что впервые об этом слышит, и такой ответ немедленно становится известным во дворце. Императрица снова обращается к женщине, утратившей всякую осторожность:
«Вы играете со мной, мадам, — говорит она и со всей строгостью добавляет, — ваш ювелир сказал, что не продавал вам этой диадемы. Я решительно настаиваю на том, чтобы вы сказали мне, откуда она у вас взялась».
Озадаченная женщина начинает что-то бормотать, и тогда подозрения Екатерины перерастают в полную уверенность. Она тут же отдает приказ арестовать двух неверных инспекторов. Обоих судили и, признав виновными, отправили в Сибирь, но странное дело: тот, кто продал в Голландии жемчуг и отписал состояние на имя своего сына, ничего не утратил, тогда как бриллианты, найденные в доме другого, были самым тщательным образом возвращены в казну. Когда после нескольких лет отбывания наказания императрица смилостивилась над ними двумя, первый, наверное, подумал, что легко отделался, а второй, должно быть, непрестанно проклинал свою безрассудную уступчивость, которая стоила ему имени и будущего. Что касается той молодой особы, то она слишком дорого заплатила за блеск тщеславия и за удовольствие на какой-то миг раздавить своих соперниц».