Репертуар русского театра. Издаваемый И. Песоцким. Третья книжка. Месяц март…
Шрифт:
Славная тактика! сначала разругайте, скажите, что в авторе «нет ни ума, ни чувства, ни таланта, ни фантазии, словом, ничего, что нужно, чтоб быть автором»; а в заключение скажите, что автор подает надежды, и если будет походить на своих критиков до того, что им нечего будет стыдиться его, то напишет что-нибудь дельное. Такая тактика очень действительна в задних рядах нашей литературы: водвильная и «репертуарная» публика простодушна: она согласится и с началом и с заключением статьи, то есть и с бранью и похвалою, как бы они ни противоречили одна другой, а критика похвалит за добросовестность и беспристрастие.
Между современными русскими журналами один (не будем называть его) отличается удивительною пустотою, сухостию и безжизненностию своих «литературных очерков», которые он смело выдает за «критики» – вероятно, для того, чтоб отделаться от составления статей по отделу «Критики», требующих и сведений и труда, которые могут считаться делом ненужным для «очерков» {13} . Все эти «очерки» поются на один и тот же лад и отличаются элегическою унылостию разочарованных юношей двадцатых годов настоящего столетия, – юношей, уж очень состарившихся для 1840 года. В них на один и тот же тон распевается одна и та же мысль, – что теперь все не так, как было, и в современной литературе видна одна посредственность. Сначала мы от чистого сердца смеялись над этими прозаическими элегиями разочарованного самолюбия, но теперь видим, что унылый старичок не совсем неправ. В самом деле, что представляет, например, современная журналистика? – «Библиотека для чтения» в какой-то апатии вяло дошучивает на старый лад старые же остроты; наполняется какими-то дикими статьями о произведениях живописи и скульптуры и о музыкальных концертах; {14} «Литературная летопись» ее уже не превышает трех страничек – тоща, суха, шутки приторны; отстает книжками и быстро клонится к желанному покою. Поневоле воскликнешь: «Конец концов!» – «Сын отечества» пока еще держится только своими ежегодными переодеваниями из одной обертки в другую да тем, что или сожмется в двенадцать, или разлетится на двадцать четыре книжки. Этим он думает выиграть в аккуратности выхода, но – увы! – когда у добрых людей настает январь нового года, у него все тянется еще хвост старого, и прошлогодний журнал остается без хвоста! Конечно, это не мешает «Сыну отечества» смело и самонадеянно называть себя представителем русской литературы в 1838 и 1839 году, хотя иные шутники и замечают, что если он уж непременно хочет так называть себя, то пусть по крайней мере назовется представителем неполным, потому что и до сих пор еще не дал горемычным своим подписчикам двух книжек за прошлый год (за ноябрь и декабрь). О внутреннем улучшении он уже не хлопочет: сам видит, что и стар стал и немощен. И в молодые-то свои годы он был не из бойких, а теперь уж и добрые люди на нем не взыскивают и терпят старика, к которому привыкли в продолжение почти тридцати лет. Старики и читают старика: им любо, когда он с старческою ворчливостию побранивает все новое да похваливает доброе старое время. В добрый час, почтеннейшие старцы! ведь надо же и вам чем-нибудь тешиться под скучную зиму ваших дней!.. Потом «Современник», – но это больше альманах, чем журнал: он не держит голоса на арене современной литературы, не желая иметь с нею никакого дела {15} . И хорошо поступает! Правда, в своих кратких, но чрезвычайно характеристических отзывах о новых произведениях поделом пренебрегаемой им современной литературы он подает голос, но этот голос доходит не до публики, а до сердца только некоторых из его журнальных собратий. – И странное дело! – он говорит тихо, скромно, прилично, без всякой, по-видимому, резкости, а между тем ужасно сердит некоторых из своих журнальных собратий: он даже и не упоминает о них, как бы не замечает их существования, а они разбирают по слову каждую его строку и за каждую сердятся, как за личную обиду… «Северная пчела», – но она, всегда перепечатывая из других изданий, как бы вовсе лишена самостоятельного существования и держится одними политическими известиями, повторенными ею после того, как они напечатаются в других газетах, да разве еще объявлениями о водочистительных машинах и других не относящихся к литературе предметах. – В Москве, которая так недавно гордилась перед Петербургом и количеством и достоинством своих журналов, теперь страшное запустение. Медленно умирал в ней «Наблюдатель», как вдруг, весною 1838 года, вздумал ожить, – и вот поюнел и позеленел, и заговорил живым языком, восторженною речью, словом, расходился, как рьяный немецкий студент {16} . Но добрый и пылкий юноша не понял великой истины, что чувство чувством, мысль мыслью, талант талантом, а опытность и осторожность своим чередом. С первой же книжки начал он сыпать новыми идеями и новыми словами, не догадавшись, что не годится так вдруг и неосторожно будить заспавшихся эпименидов {17} , вместо того чтобы сначала понемногу их расталкивать. Тщетно представлял он и изящную прозу, и изящные стихотворения, и новые идеи: публика видела одни новые, непонятные для нее слова да неаккуратность в выходе книжек, – и бедный юноша не хотел умирать медленною смертию, по-филистерски,
13
Имеется в виду «Сын отечества», в котором его негласный редактор Н. Полевой заполнял критический раздел «Очерками русской литературы» за текущий год (1838, 1839). Эти «Очерки…» состояли из коротких, как правило, рецензий на выходящие издания.
14
Можно, предположить, что одной из «диких статей» представлялась критику следующая: «Светопись, или Производство живописных изображений посредством световых лучей» («Библиотека для чтения», 1839, т. XXXIV, № 5–6, отд. III, с. 59–90; статья не подписана).
15
Журнал «Современник», основанный в 1836 г. Пушкиным, в период редакторства П. А. Плетнева (1838–1846) переживал глубокий упадок; широкая публика его практически не знала. Журнал последовательно ориентировался на литературные вкусы предшествующей эпохи, мало интересуясь текущей словесностью.
16
С весны 1838 по весну 1839 г. «Московским наблюдателем» руководил Белинский.
17
Эпименид – греческий жрец, прорицатель и поэт (VII в. до н. э.), согласно преданию, проспавший 57 лет в «зачарованной пещере».
но скоропостижно исчез и пропал без вести…
Не расцвел и отцвелВ утре пасмурных дней,Что любил, в том нашелГибель жизни своей! {19}И вот на тусклом небосклоне московской журналистики снова ожила бледная красавица «Галатея» {20} . Но, боже мой! Что это за оживление! Лучше бы ей и не родиться на свет! Ланиты бледные, очи впалые, в одежде бедность и неприятный беспорядок, гризеточный фартук не чист…
18
«Евгений Онегин», гл. шестая, строфа XXXIX.
19
Неточная цитата из стихотворения А. И. Полежаева «Вечерняя заря» (1829).
20
Журнал «Галатея», издававшийся в 1829–1830 гг., после долгого перерыва возобновился в 1839 г., но просуществовал лишь до 1840 г.
Да! хороша журналистика! И после этого можно ли требовать от нас (как требуют некоторые из наших читателей), кроме библиографических обзоров, еще «обзоров русской журналистики»? Что тут прикажете обозревать ежемесячно?.. Повторять одно и то же тяжело и скучно!.. Вот почему мы никогда не говорили о современных русских журналах и решились здесь в нескольких строках сказать теперь о них свое мнение, чтоб потом не говорить уже о них более, как о предмете грустном и неприятном… «Но что же думаете вы, мм. гг., – может быть, спросят некоторые, – об «Отечественных записках»?»… Извольте, мы скажем вам свое о них мнение, – мнение, которое есть наше убеждение и вследствие которого мы так усердно занимаемся этим изданием и будем так же усердно заниматься до тех пор, пока это убеждение существует в нас. Вот что мы видим в нашем журнале: только в «Отечественных записках» еще раздаются песни старых корифеев нашей литературы, только в них встречаются имена Жуковского, кн. Вяземского, кн. Одоевского, Баратынского и других; только «Отечественные записки» представляют публике произведения молодых, ярких талантов, каковы Лермонтов, гр. Соллогуб, Кольцов, Красов, – – и другие; только в «Отечественных записках» видно живое стремление к мысли, к идее, живая любовь к истине, живое участие к судьбе русской литературы и гордое отчуждение от всякого рода нелитературных интересов; в «Отечественных записках», как в последнем убежище, сомкнулось все, в чем есть жизнь, движение, талант; наконец, только «Отечественные записки» и бодры и молоды, выходят в срок с точностию хронометра и навлекают на себя упреки разве в излишней полноте и объемистости. О промахах и недостатках говорить нечего: где их нет и какое человеческое дело их чуждо? {21} Лишь бы доброе начало их перевешивало! И потому пока подождем и посмотрим —
21
В письме В. Боткину от 16–21 апреля 1840 г. Белинский, указывая на «промахи» Каткова и Краевского, а также на свои собственные («глупая статейка о брошюрах Жук<овского> и Глин<ки>, над которою смеялся весь Питер и публично тешился Греч»), тем не менее писал, что ни эти недостатки, ни «новое и непереваримое для нашей публики направление «Отечественных записок» не уменьшило число подписчиков – наоборот, «их прибавилось сотни три, следовательно, на тот год смело можно ожидать прибавки еще по крайней мере 500 против нынешнего года».
Публике очень хорошо известно, что «Отечественные записки» не имеют ничего общего с другими журналами; одно из самых резких их отличий – уважение к таланту, к силе, к достоинству: публике известно их мнение о Пушкине, о Гоголе и других писателях, старых и новых, составляющих честь и славу родной словесности… Все это, заметьте, говорим мы, положа руку на сердце, от полного, искреннего убеждения, и желаем, чтоб другие журналы, – которые так часто расточают похвалы самим себе и которые, верно, не замедлят, из доброжелательства, назвать наше откровенное признание самохвальством, – так же искренно говорили с публикою, когда коснется речь до собственного их достоинства… Прибавим в заключение: если бы еще не «Отечественные записки», то современная русская литература действительно представляла бы собою апотеоз жалкой посредственности. Посмотрите: кого хвалят, о чем говорят? О дюжинных произведениях, изделиях гг. Полевого и Коровкина! Кого бранят и унижают? Пушкина и Гоголя!.. – Как унижают последнего, можно видеть из примера «Репертуара», а как ценят первого – посмотрите 65 № «Северной пчелы» нынешнего года… {23} Но дело стоит того, чтобы о нем сказать что-нибудь; оно же так кстати.
22
Неточная цитата из стихотворения Пушкина «Клеветникам России» (1831).
23
В № 65 «Северной пчелы» за 1840 г. была опубликована третья («и последняя») статья Булгарина, посвященная книге Полевого «Очерки русской литературы» (ч. I–II, СПб., 1839). Содержащийся в ней отзыв о поэзии Пушкина (как и ряд других высказываний автора статьи) Белинский цитирует ниже (критику принадлежат также слова, взятые в скобки, и курсив).
Кто-то, изволите видеть, разбирает «Очерки русской литературы» г. Полевого. Странная вещь! Известно, что наши литературные мнения во всем диаметрально противоположны с мнениями «Северной пчелы», так что белое для нее есть черное для нас, и наоборот; но касательно мнения о г. Полевом мы во многом сходимся с нею. И кто бы, например, не согласился вот с этим суждением, которое с дипломатическою точностию выписываем из «Северной пчелы»:
Н. А. Полевой, как видно из его собственного сознания (см. несколько слов от сочинителя, в начале «Очерков литературы»), не учился ни одной науке систематически, а только много читал о науках. Он был человек начитанный, но не ученый, человек умный, остроумный, который был в состоянии судить о науках в частности, но не мог быть судьею, то есть не мог подписывать приговоров. Н. А. Полевой часто судил весьма правильно, основываясь на здравом рассудке, но, во всяком случае, он судил поверхностно, хотя начинал каждую статью длинною теориею, и эти теории казались людям несведущим весьма мудреными, чудными и глубокими, потому что были им понятнее настоящих ученых формул…
Правда, истинная правда! Еще раз и тысячу раз – правда, сущая правда! Но – дальше:
В первые годы его («Телеграфа») существования он имел сильных приверженцев и превосходно поддерживался неутомимостью, умом, остроумием, смышленостию (savoir-faire) двух братьев Полевых. Будучи принуждены сражаться беспрерывно, следовать предпринятым путем энциклопедической критики и опасаясь на каждом шагу неприятельских ударов, братья Полевые сами должны были прилежно учиться, и они, учась, излагали в журнале результаты своих трудов, изысканий и наблюдений, которые если не всегда были верны, то всегда были занимательны, потому что были свежи и возбуждали споры.
Далее, «Северная пчела» небезосновательно замечает, что лучшая часть «Телеграфа» была беллетрическая критика, с особенною силою действовавшая к помрачению достоинств противников издателя «Телеграфа». – «Только в этом «Телеграф» действовал всегда систематически и с удивительною энергиею! Но там, где Н. А. Полевой действовал не по внушениям страстей, не как боец или гладиатор, критики его, – продолжает «Северная пчела», – были превосходны». Тут следуют дружеские комплименты; наконец, упреки г. Полевому за его статью о Пушкине, в которой он будто бы слишком превознес этого обыкновенного, чуть-чуть не плохого поэта. Слушайте, слушайте!
Н. А. Полевой увлекся гармонией, музыкой стихов Пушкина, и не обратил внимания на их сущность! Нам кажется удивительным делом, что Н. А. Полевой, при своем уме, мог увлечься до такой степени одною музыкою! Укажите мне, какой характер или первообраз (type [10] ) создал Пушкин? (покажите слепому цветы…) Ужели вы поставите мне в пример Онегина, Нулина, Кавказского пленника, Мазепу, Годунова, Самозванца (пожалуй еще и Гирея, Зарему, Марию, Алеко, Старого цыгана, Земфиру, Марию (в «Полтаве»), Ленского, Татьяну, Ольгу, донну Анну, Лауру, дон-Хуана, Скупого рыцаря и множество, множество других превосходнейших характеров, дивных, художественных первообразов). Это или тени, или портреты без теней (где же не тени и портреты с тенями? – уж не в Годунове ли и Самозванце г. Булгарина? – должно быть!..). Укажите мне на высокие, мировые (ба! да слово «мировые» не одни «Отечественные записки» употребляют – и «Пчела» переняла его у них! В добрый час!..) идеи, на сильное чувство, которое бы заставило сердце ваше (чье же именно?..), так сказать, выпрыгнуть из груди? Где вы (?) плакали, где содрогались, где хватались за меч, где душа ваша воспламенялась в сочинениях Пушкина? Ради бога, обозначьте мне характеры, укажите идеи и высокие чувства!.. Но там не то! Музыка, гармония слова, все гладко, чисто, и мелкий жемчуг, и мелкие алмазы, и мелкие самоцветные камни переливаются перед глазами вашими в калейдоскопе, тешат вас, радуют, забавляют и оставляют вас на земле (о великий, несравненный критик!..). Н. А. Полевой думал о Байроне, о Шиллере, и писал о Пушкине. По идеям (то есть по сентенциям?), Пушкин не может даже приблизиться к Державину, а по чувству («Пчела» отделяет в поэзии идеи от чувства… о, пчелиная эстетика!), Жуковский гораздо выше его. Пройдет 50, 100 лет, слог и язык изменятся, и что тогда останется? А мы и теперь восхищаемся черствыми и ржавыми стихами Державина, потому что в них есть идеи, мысли и глубокое чувство!..
10
тип (франц.). – Ред.
Что сказать об этом? Не есть ли это осуществившаяся басня – не об умирающем, а об умершем льве?.. {24} У Пушкина отнимают всё – и кто же, кто?.. Напрасно сочинитель статьи «Северной пчелы» не упомянул с похвалою хоть об эпиграммах Пушкина {25} . Право, следовало бы упомянуть, что Пушкин такой был мастер писать их, что и чужие хорошие эпиграммы приписывались ему, как, например, известная и превосходная эпиграмма кн. Вяземского… {26} Что ни печаталось превосходного в этом роде в «Литературной газете» барона Дельвига, если не было подписано имени автора, всегда публикою приписывалось Пушкину. Это самое случилось и с безыменною эпиграммою, напечатанною в «Литературной газете» за 1830 год, во III-м томе, на 136 странице:
24
Критик имеет в виду басню И. А. Крылова «Лисица и Осел» (1824).
25
Намек на известные эпиграммы Пушкина: «Не то беда, что ты поляк», «Не то беда Авдей Флюгарин», «Решил Фиглярин, сидя дома…» (постскриптум к «Моей родословной»).
26
Имеется в виду эпиграмма «Булгарин – вот поляк примерный» (о ней см.: наст. изд., т. 1, с. 695).
и проч.
В заключение «Северная пчела» нападает на г. Полевого за непризнавание Дмитриева поэтом. Она уверяет, что Жуковский, Крылов и Пушкин – результаты Дмитриева; что Дмитриев в сказках своих поэт, и поэт высокий, поэт-живописец, поэт-философ и поэт-музыкант, и что все сказки Дмитриева выше «Онегина» Пушкина и т. п.
И на это нечего ни сердиться, ни возражать. Здесь г. сочинитель статьи, как говорится, пересолил, так что даже и те добрые люди, для кого он писал, тотчас догадаются, что он над ними зело подшучивает. Ведь журнал не зала: его читают все, и не одни старики, которые за доброе слово хоть о Сумарокове готовы прийти в восторг хоть от какой лекции… Но еще тем простительнее подобные диковинки, что их можно принять за злую, хотя и не злонамеренную шутку автора над самим собою, то есть если они выдуманы в особенном вдохновительном состоянии духа, в простоте ума и незлобии сердца. Ведь кто-то в этой же самой «Северной пчеле», назад тому ровно десять лет, от чистого сердца и с полным простодушием издевался над этими дивными стихами из VII главы «Онегина»:
27
Белинский имеет в виду анонимную эпиграмму на Булгарина («Литературная газета», 1830, № 53, 18 сентября), начальные строки которой он приводит ниже. Ее полный текст:
Ты целый свет уверить хочешь,Что был ты с Чацким всех дружней:Ах ты, бесстыдник, ах, злодей!Ты и живых бранишь людей,Да и покойников порочишь.Автором этой эпиграммы являлся или П. А. Вяземский, или О. М. Сомов.