Чтение онлайн

Мы должны быть благодарны выраженному в этих словах партийно-высокомерному отношению Крупской к массовому читателю. Быть может, именно благодаря такому отношению «чистка» подчас не доходила до некоторых книг — вершин мировой культуры, и их еще в 1960-1970-х годах можно было разыскать в какой-нибудь из «захолустных» библиотек, в то время как в больших книгохранилищах они давно были упрятаны в «спецхраны»…

По-видимому, чистка библиотек нуждалась в определенной поддержке «общественности». Во всяком случае в решениях I Всероссийского библиотечного съезда, состоявшегося в Москве 1–7 июля 1924 г., то есть уже после издания «инструкции» Крупской, фигурировало требование — произвести перекомплектование библиотек: «изъять негодную литературу и заменить ее соответствующей». [70]

Вернемся, однако, к «Инструкции» 1924 года. В ней подчеркивается, что предназначена она для библиотек, обслуживающих массового читателя. В крупных городских библиотеках и библиотеках с «научным уклоном» «пересмотр книжного состава» должен идти не столько путем изъятия книг, сколько посредством «правильной постановки обслуживания массово-начинающего читателя». «Конечно, и в таких библиотеках должны быть изъяты книги определенно вредные и контрреволюционные». [71] Такого рода книги в этих библиотеках можно оставить лишь для «специальной литературной и научной работы и под строжайшую ответственность заведующих, с обязательством не допускать эти книги к массовому распространению». [72]

В «Инструкции» весьма неопределенно указывается, какого рода книги подлежат изъятию. По отделу философии, психологии и этики — это книги, «защищающие ментализм, оккультизм, спиритизм, теософию»; [73] в отделе религии должна быть оставлена только антирелигиозная и противоцерковная литература; исключение допускается лишь для «основных книг вероучения — Евангелия, Библии, Корана…».

Чрезвычайно примечателен пункт, касающийся отдела «общественных знаний», — из него должны быть изъяты: «Устаревшая агитационная и справочная литература советских органов (1918, 1919, 1920 гг.) по тем вопросам, которые в данное время иначе разрешаются Советской властью (земельный вопрос, налоговая система, вопрос о свободной торговле, продовольственной политике и пр.)». [74]

«Инструкция» особо оговаривала рамки относительно либерального отношения к книге. Было сказано, что она не относится к академическим и специальным библиотекам; что произведения беллетристов-классиков не изымаются из массовых библиотек. В относительно «более крупных» библиотеках предусматривалось сохранение «особо ценных и капитальных книг» по истории религии и церкви, религиозно-догматических и богословско-философских сочинений. Предусматривалось также, что все изъятые «вредные и контрреволюционные» книги должны быть оставлены в центральной библиотеке, но в количестве не более двух экземпляров. «Такие книги должны храниться в особо запертых шкафах и выдаваться исключительно для научных и литературных работ». [75] — Спасибо и на том. Эти оговорки допускали существование тонкого ручейка книжно-культурной преемственности, из которого старалась питаться внесоветски настроенная духовная жизнь.

А что же списки книг — жертв библиотечной чистки? Они были приведены в трех приложениях к инструкции, причем предполагалось, что списки эти носят примерный характер. «Инструкция, — пишет А. Покровский, — указывает общие направления работы […] Лишь для примера указываются книги, относимые к негодным». [76] Это должно служить ориентации тех, кто реализует пересмотр библиотек. Такой пересмотр является задачей местных Политпросветов и организуемых при них специальных комиссий, в состав которых вместе с представителями советских органов власти и партийных организаций должны входить «наиболее активные работники и представители библиотечных объединений». [77]

Обратимся к спискам «вредных» книг. Списки эти охватывали: беллетристику — «лубочные» книжки, в том числе издания Сытина, выпуски «бульварных романов» («Авантюрист Казанова», «Нат Пинкертон», «Пещера Лехтвейса»), «уголовные романы» (в том числе сочинения Габорио), а также поименный (56 фамилий) список авторов, в числе которых Арк. Аверченко, Б. Алмазов, кн. Бебутова (с пометкой: «все» [сочинения]), А. Вербицкая, Б. Маркевич, («все»), Всеволод Соловьев («все»). В этой тематике, среди этих авторов нет, конечно, «классиков», по крайней мере по стандартам того времени. Удар наносился по развлекательной литературе: ничто не должно отвлекать «рабочих и крестьян» от классовой борьбы.

Особое внимание уделялось изъятию литературы «вредной» для детей. Список «книг, подлежащих изъятию из детских библиотек», включал сказки, повести и рассказы, журналы для детей. В нем было 20 названий сказок и шесть названий журналов («В школе и дома», «Галчонок», «Доброе утро»). Народная мудрость и проповедь добра были чужды, как видно, составителям этих списков.

Но был и другой — явно не высказываемый — мотив. Оказывается, сказки плохи тем, что в них проповедуется… мистика, которая «отравляет ребят». Н. К. Крупская прямо сказала на конференции работников детских библиотек в 1927 г.: «Мы ратуем против сказок […] Я прочитала, например, книжку Коваленского „Лось и мальчик“. Шел мальчик по лесу, заблудился, встретился ему лось, посмотрел на него понимающими глазами, вывел мальчика на опушку леса и на прощание махнул ему рогами. Ведь это мистика…». [78]

Люди старшего поколения во многом воспитывались на исторической (иностранной!) беллетристике — Вальтер Скотт, Фенимор Купер, Александр Дюма-отец… Кто из нас не знает эти имена! А многие ли из тех, кто рос в 1930-1960-е гг., помнят имена классиков русской исторической беллетристики?! Неужели в России был единственный признанный исторический беллетрист — И. И. Лажечников?

Оказывается нет. От нескольких поколений были утаены произведения крупных русских исторических романистов — Вс. Соловьева, Дм. Мережковского и др. К «Инструкции» 1924 года был приложен список книг (очевидно, с точки зрения Крупской, «дезорганизующих» и «вредных») «по истории и исторической беллетристике», включавший 51 позицию. Почти все это были книги из русской и славянской истории — их тематика простиралась от св. Кирилла и Мефодия, Владимира Святого до Севастопольской обороны и освобождения Болгарии; пункт 31 требовал изъятия «всех сочинений» известного историка П. Н. Полевого.

Сопоставление этого списка со списком детских сказок — почти сплошь русских, подводит к выводу: в «Инструкции» нашла выражение (не декларируемая явно) борьба с русским патриотизмом. Впрочем, это и естественно: во времена коммунистического переворота и гражданской войны слово «патриот» (однозначно понимавшееся как русский патриот) в устах большевиков было синонимом выражения «контрреволюционер», «буржуй», «беляк» и т. п.

Любопытны попытки «оправдания» политики библиотечной чистки, которые предпринял А. Покровский. В своей уже цитировавшейся статье он высказал взгляд, что «в сущности нет книг вполне плохих и нет книг вполне хороших. Есть книги сравнительно плохие и сравнительно хорошие; […] почти каждая книга плоха, и хороша — в зависимости от цели». [79] Очевидно, что это был явно «непартийный» взгляд. Получалось, что, с одной стороны, у «фидеистов», которых так неистово клеймил В. И. Ленин, могло быть что-то хорошее, с другой же стороны, что книги марксистских классиков и политические документы компартии могут быть «не вполне хороши». Подобный подход не мог не получить отпор со стороны официальных идеологов, и его сделала сама Крупская, когда в упоминавшейся выше статье в «Правде» писала — по поводу другой статьи А. Покровского, в которой он высказывался по вопросам религии, — что ее автор «жестоко ошибается», защищая «религию, которая вполне свободна от суеверий насчет вмешательства высших сил в дела нашего мира». [80] Впрочем, нашлись куда большие ревнители дела библиотечной «чистки», прямо выступившие против взгляда, будто «нет книг вполне плохих, и нет книг вполне хороших». Так, некто Б. Бажанов противопоставил этому взгляду четкий классовый подход: «Книги в работе с читателем нужно оценивать не по признакам занимательности, художественности и т. д. — классовая идеология книги — вот мерило ее доброкачественности», ибо «внеклассовая книга — такое же недоразумение, как и пресловутая „беспартийная печать“». «Оценивая книги, — утверждал он, — надо руководствоваться тем, насколько их идеология удовлетворяет целям классового воспитания читателя». [81] Другой такого же пошиба специалист по «очистке» обвинил Покровского в том, что он сидит «между двух стульев», так как у него де «из-под плаща социализма» выпирает «неуклюжая либеральная эклектика». [82] Эта статья Г. Беуса была напечатана в номере 2–3 «Красного библиотекаря»; следующий номер начинался статьей того же Беуса («Классовое в библиотечном деле») — но (!) за ней была помещена обширная статья критикуемого им А. Покровского «Директивы Ленина. Важность библиотеки в Советской Республике». По-видимому, у Покровского были влиятельные покровители, не дававшие воли его критикам. Тем более интересно присмотреться к позиции этого советского книговеда.

Посмотрим, как А. Покровский иллюстрирует «не вполне плохие» книги. Таковы, оказывается, сочинения Пушкина — его книги «ярко монархические, аристократические и милитарные», но они «нам нужны для развития и удовлетворения художественного вкуса читателей». Нужна, по Покровскому, и такая «барская старозаветная и, вдобавок, окрашенная православной религиозностью вещь, как „Дворянское гнездо“ Тургенева». [83]

Нет сомнения, что здесь выражена не индивидуальная позиция автора цитируемой статьи, а самая что ни на есть партийно-коммунистическая установка того времени. И если вспомнить, что его статья должна была служить разъяснению «инструкции» 1924 года, то станет ясной цена включенного в нее примечания: «Произведения беллетристов-классиков изъятию не подлежат»: [84] цена эта была не высока. Нетрудно сообразить, что запуганные потоком циркуляров и инструкций — и возможным вмешательством ГПУ — библиотекари советской России, получавшие право не «списывать» (позволим себе употребить термин, еще не вошедший в практику «работы с книгой») творения классической русской литературы, вряд ли рвались рекомендовать ее «массовому читателю».

К чему же реально приводило «очищение» библиотек? Об этом мы узнаем из ряда публикаций, вышедших через год-два после «инструкции» Крупской. [85] Прежде всего оказывается, что массовые библиотеки — волостные — в значительной мере были скомплектованы из «книжных запасов, вывезенных из помещичьих усадеб». Естественно, что, сетует автор, в библиотеках «не редкими гостями являются переводные французские романы, старые журналы монархического направления» [86] (которым, разумеется, не место на книжных полках). Другой источник рисует аналогичную картину. В городе Ново-Николаевске, который в 1921 г. стал областным центром Сибири (а в 1925 г. был переименован в Новосибирск), библиотеки были созданы в 1920 г. «из литературы, конфискованной у частных владельцев». В них можно найти сочинения Ибсена, Ростана, Метерлинка, Гейне и других писателей, «книги которых для современного читателя устарели». [87]