Рерих
Шрифт:
«Наше монгольское правительство, следуя помыслам народа, организовало для алтайских урянхайцев отдельный аймак. Ваше же китайское правительство, жестоко подавив национальные права монголов, живущих в Алтайском округе, самовольно присоединило эту область к провинции Синьцзян, организовало уезд, а подданных монголов, не спрашивая их согласия, отдало под управление высокого чиновника… Право Китая захватывать Алтайский округ и управлять им не имеет никакого отношения к учению великой китайской революции, а проистекает из произвола силы».
Тем временем войска генерала Фэн Юйсяна, поддержанные Коминтерном и Гоминьданом, вошли на территорию Синьцзяна. В начале 1925 года руководство Коминтерна, совместно с иностранным отделом ОГПУ, который возглавлял Меер Абрамович Трилиссер, изучало возможность нанесения удара в тыл маньчжурскому правителю Чжан Цзолиню из Монголии через Баргу. Причем встал вопрос о полном отделении Внутренней Монголии от Китая. 22 июля 1925 года М. А. Трилиссер писал в секретном донесении наркому иностранных дел Г. В. Чичерину: «Баргинские экстремисты еще с 1912 г. сохранили организационные силы и традиции по борьбе за отделение Барги от Китая… и способность к быстрой военной организации партизанских отрядов… Необходимо использовать таких влиятельных князей, как Даманда, Наймэ-ван, Фушуна, Цэдагуна и др., способных предоставить до 1000 всадников» [300] .
300
АВП, Референтура по Китаю, оп. 9, порт. 116, д. 9, л. 511–512.
С июня 1925 года советское оружие перебрасывалось во Внутреннюю Монголию в Калган для вооружения народной армии Фэн Юйсяна. Первоначально оружие шло из Верхнеудинска (Улан-Удэ) до Калгана, путь каравана занимал в среднем две недели, потом, после переговоров с правительством Монголии, оружие переправлялось через Ургу (Улан-Батор). Советское правительство тратило на вооружение Фэн Юйсяна более 1 миллиона долларов в год. Эта сумма по сравнению с 20 миллионами долларов, ассигнованными Японией на вооружение Чжан Цзолиня, казалась не столь огромной. Для правительства Советской России это были все же не малые затраты, но военные действия в Синьцзяне могли привести к великой азиатской социалистической революции. Все эти обстоятельства только усугублялись желанием монгольского правительства присоединить к себе все территории Внутренней Монголии и часть территории Синьцзяна, против чего категорически выступал Фэн Юйсян.
В такой ситуации возможность получить новых союзников в Тибете очень заинтересовала наркома Г. В. Чичерина, но та форма, в которой подавалась идея объединения многих народов Востока, все-таки шла вразрез с основной линией партии. Во втором тибетском письме, которое Николай Рерих вручил Чичерину, были такие слова:
«На Гималаях Мы знаем совершаемое Вами.
Вы упразднили церковь, ставшую рассадником суеверия.
Вы уничтожили мещанство, ставшее проводником предрассудков.
Вы разрушили тюрьму воспитания.
Вы уничтожили семью лицемерия.
Вы сожгли войско рабов.
Вы раздавили пауков наживы.
Вы закрыли ворота ночных притонов.
Вы избавили землю от предателей денежных.
Вы признали, что религия есть учение всеобъемлемости материи.
Вы признали ничтожность личной собственности.
Вы угадали эволюцию Общины.
Вы указали на значение познания.
Вы преклонились перед красотою.
Вы принесли детям всю мощь Космоса.
Вы открыли окна дворцов.
Вы увидели неотложность построения новых домов Общего Блага!
Мы остановили восстание в Индии, когда оно было преждевременным, также признали своевременность Вашего движения и посылаем Вам всю нашу помощь, утверждая Единение Азии!
Знаем, многие построения совершатся в 28–31–36 годах.
Привет Вам, ищущим Общего Блага! Дано в Бурхан Булате
1925 год».
Г. В. Чичерин проявил неподдельный интерес к словам Н. К. Рериха и просил всех оказывать содействие этому странному «полубуддисту-полукоммунисту». Предложение наладить связь с тибетскими иерархами, пусть даже посредством русского эмигранта, выступавшего некогда против советской власти, было заманчивым, и Г. В. Чичерин принял его без колебаний.
Кого же представлял Николай Константинович, когда с официальным визитом отправился в Министерство иностранных дел? Сторонников бежавшего из Лхасы Таши-ламы или другие силы?
Япония в 1926 году уже понимала, что значит благосклонность тибетских иерархов. В Токио давно обратили внимание на Таши-ламу, бежавшего из Тибета и не схваченного благодаря постоянным переездам по территории от Пекина до Внутренней Монголии. В сентябре 1926 года в Нагасаки японскими властями, при участии Таши-ламы, был проведен съезд. С этого момента любые передвижения Таши-ламы по Востоку вызывали международный резонанс и привлекали пристальное внимание всего мира, в том числе и Москвы. Полномочный представитель СССР в Монголии П. Н. Никифоров в одном из секретных донесений в Москву передавал свою беседу с представителем Далай-ламы в Улан-Баторе. Он писал, что по информации из Тибета, в Пекине Таши-ламе (Панчен-ламе) чинят препятствия, и что, может быть, советскому правительству «пора вмешаться, в смысле содействия возвращению Панчен-ламы в Тибет, и если нужно, то помочь бежать из Китая» [301] .
301
АВП, ф. Секретариат Карахана, оп. 9, порт. 101, пап. 19, л. 19.
План П. Н. Никифорова получил одобрение у наркома иностранных дел Г. В. Чичерина. Участие Н. К. Рериха в организации переговоров с Таши-ламой тщательно скрывалось. П. Н. Никифоров, ничего не зная о посланиях, врученных Н. К. Рерихом Советскому правительству, в декабре 1926 года из Улан-Батора писал в одном из донесений:
«В Монголии, в настоящее время в Улан-Баторе, появился известный художник, путешественник Николай Константинович Рерих, который в августе направляется в Тибет. Этот Рерих настойчиво ставит вопрос о необходимости возвращения Богдо [Таши-ламы] в Тибет, приводя теологические обоснования. Я полагаю, что Рерих на кого-то работает, а может быть, даже хочет установить наше отношение к этому вопросу» [302] .
302
Там же.
Николай Константинович получил временное разрешение на пребывание в столице, при этом ему категорически запретили посещение Ленинграда:
«Гр. Рериху, с семьей едущему в Америку по транзитной визе, разрешено временное пребывание в городе Москве на срок 14 дней до 29 июня 1926 г. без права выезда в другие города и местности Союза ССР. 15 июня 1926 г. № 6-р г. Москва» [303] .
Целую неделю Николай Константинович вместе с приехавшим к нему из Ленинграда братом Борисом ходил по всевозможным инстанциям, оформляя документы для получения концессий на разработку месторождений в Алтайском крае. Н. К. Константинович хотел добиться регистрации, в соответствии с советскими законами, корпорации «Белуха» для разработки месторождений.
303
Группа рукописей МЦР, ф. 1, оп. I, д. 550.
Вскоре у Н. К. Рериха состоялись встречи с руководством ОГПУ и Концессионного комитета, а потом с начальником горного отдела Главного экономического управления ВСНХ В. М. Свердловым, он побывал дома у жены Л. Д. Троцкого, возглавлявшего тогда концессионный комитет, у наркома иностранных дел Г. В. Чичерина, у наркома просвещения А. В. Луначарского, у Л. Б. Каменева и даже у Н. К. Крупской. Стоило только назвать имя Николая Рериха, и все двери открывались. Пока Николай Константинович ходил на деловые встречи, Юрий вместе с матерью, Зинаидой и Морисом Лихтманами посещали московские музеи. Составлял им компанию и приехавший вместе с ними в Москву тибетский лама. После 20 июня, когда в одной из газет появилась маленькая заметка о том, что в Москву приехал известный художник, гостиницу стали осаждать и старые знакомые, и просто любопытные.
7 июля выяснилось, что для отправки в Америку собранных в экспедиции предметов искусства необходимо специальное разрешение музейного отдела ЦК. Такое же разрешение требовалось и на вывоз картин самого Н. К. Рериха. Весь следующий день с раннего утра Морис Лихтман с Николаем Константиновичем ходили по инстанциям, собирая необходимые документы. Но все эти хлопоты не помешали Рерихам увидеться со старыми друзьями: К. С. Станиславским, А. В. Щусевым, А. А. Бахрушиным, И. Э. Грабарем.
Но не все встречи были так приятны для Николая Константиновича. «Красная газета» опубликовала интервью с А. Бенуа, в нем он пересказал практически все сплетни о Н. К. Рерихе. Позже, в январе 1927 года, Николай Константинович писал в Америку:
«Даже А. Н. Бенуа был введен в заблуждение и сообщил парижские сплетни о Тибете и о папском проклятии. Когда, по беседе Бенуа, я был в Лхасе, именно тогда я проезжал Москву. А один старый чудак в Ленинграде так размахался, что при упоминании моего имени кричал: — „К черту Гималаи“. Забавно».