Чтение онлайн

Труднее для сына Цезаря, триумвира проскрипций, было примириться со знатью; но Август принялся за это с неутомимым терпением, с постоянно бодрствующей прозорливостью и очень могущественными средствами. Не только при выборах он поддерживал своим влиянием наиболее выдающихся лиц с целью помочь им овладеть, как некогда, магистратурами, не только не упускал никакого удобного случая, чтобы быть приятным или всей знати в целом, или ее отдельным наиболее видным членам, но он вознамерился — и это было более прочным залогом мира, чем все платоническое уважение, — восстановить разрушенное благосостояние крупных фамилий. Рим владел в провинциях огромными доменами из земель, лесов, рудников, которые гражданские войны еще увеличили и из которых республика извлекала доход, сдавая их в аренду обществам откупщиков. Теперь, когда крупные общества, снимавшие эти домены, исчезли, когда количество крупных капиталов уменьшилось, когда дух спекуляции в Италии ослабел, большая часть этих имуществ была заброшена и приносимые ими доходы были истрачены, уплывая из общественных касс тысячью каналов. Зло это было застарелым, и хотя еще Цезарь приказал сенату распорядиться произвести межевание всей империи с главной целью составить опись этого гигантского домена, чтобы извлекать из него большую выгоду, но гражданские войны помешали и приостановили работу комиссий, посланных в различные области империи, так что, по-видимому, в 27 г. ни одна область не была еще всецело измерена? [39] Август отдал распоряжение — и это было одной из его первых забот по окончании войн — поспешить с окончанием этой большой работы, чтобы извлечь, по крайней мере в своих провинциях, из этого домена все то, что он мог дать; различные части его он сдал в вечную или срочную аренду муниципиям или частным лицам. Республика могла, таким образом, рассчитывать на постоянный доход; эти имущества, в особенности земли, вместо того чтобы быть добычей откупщиков, извлекавших из них деньги и грабивших их, перешли в руки собственников, расположенных поступать с ними так же, как хороший отец семейства обращается со своим наследственным имением; многие могли, таким образом, извлекать выгоду из этих крупных богатств. Часть этих земель Август оставил обедневшей аристократии в вознаграждение за имущества, потерянные во время проскрипций и гражданских войн.

Таким путем Август предполагал установить умеренное правительство, уважающее традиции, желая, в особенности, восстановить дела благосостояние Италии и государства, чтобы постепенно приучить Августа Италию отказаться от завоевания Парфии и не сожалеть более о прошлом. Мир, восстановление финансов, уважение к конституции — таковы были три главные опоры политики Августа, который с целью дать величайшее доказательство своей скромности задумал удалиться из Рима под предлогом войны с кантабрами и астурийцами, хотя она вовсе не была так важна, чтобы требовать присутствия командующего всеми военными силами империи. Продолжительное отсутствие казалось ему выгодным со всех точек зрения. Август избегал таким путем утомить своим присутствием и постоянными сношениями слишком горячее преклонение, которым он пользовался; он постепенно приучал магистратов и граждан действовать самостоятельно, не обращаясь постоянно к нему за советом; он уменьшал таким образом случаи совершать ошибки, отталкивать от себя людей и показывать себя менее того преувеличенного мнения, которое столько людей составили себе о нем и его могуществе. Невозможно было в несколько месяцев изгладить память о двадцатилетней гражданской войне. В сенате остатки аристократии, уцелевшие от проскрипций и битвы при Филиппах, сыновья или племянники жертв революции находили рядом с собой, на тех же самых скамьях, украшенных теми же эмблемами, центурионов и авантюристов, вошедших в сенат после Филипп, отнявших имущество у их отцов, погубивших самых дорогих их родственников и уничтоживших вековое могущество их класса. Если уцелевшая знать согласилась рассматривать равными себе крупных революционных вождей, Меценатов, Агрипп, Поллионов, слава, богатство и образованность которых заставляли забыть их происхождение, то она в отместку упорно смотрела на незнатных сенаторов как на лиц, узурпировавших чужое звание и имущества. Жить в Риме в качестве консула, председательствовать на заседаниях сената, держаться посреди тех и других, никого не оскорбляя, было чрезвычайно трудно. Кроме того — и это соображение, менее важное для нас, было, может быть, самым важным для Августа, — пример Цезаря предупреждал его, что ни народное преклонение, ни должности, ни ликторы, ни трибунская неприкосновенность не были достаточной защитой против удара кинжалом какого-нибудь запоздалого Брута и что в Риме нельзя было бы принять слишком заметных предосторожностей, не оскорбляя республиканского чувства. Обычай позволял иметь германских и галльских рабов для охраны дома и самого себя; Август воспользовался этим; но, принимая даже такие предосторожности, он должен был заботиться, чтобы не делать ничего более прочих сенаторов, хотя опасность для него была гораздо большей.

Под предлогом болезни он не присутствовал на Латинских играх (feriae latinae), происходивших в мае, на которых он должен был председательствовать в качестве консула. Была ли эта болезнь действительной или она была притворством, чтобы не быть без охраны посреди праздничной толпы, нам неизвестно. Выборы прошли без всяких беспорядков. Казалось, вернулись прекрасные времена республики. Вероятно, что баллотировке народа подвергались только те лица, которые получили позволение Августа; его популярность, его богатство, его столь многочисленные друзья делали его фактически, если не юридически, властителем комиций и великим избирателем республики. Были выбраны только два консула: Август и Т. Статилий Тавр; ибо вернулись к древней строгой традиции двойного и годичного консулата и уничтожили «малых консулов», столь многочисленных в революционную эпоху. Положение, занятое Августом в течение последующих лет, показывает нам, что он не хотел нести ответственность за назначение всех магистратов и желал, чтобы комиции снова свободно и полномочно функционировали. Это было лишнее основание для его поездки в Испанию, где честолюбцы менее преследовали бы его своими просьбами. Но ему оставалось еще много дел до отъезда. Прежде всего ему нужно было подготовить общественное мнение, все еще ожидавшее войны с парфянами и других славных кампаний, к одобрению его более скромных планов. Италии, стремившейся к завоеванию неизмеримых империй, великолепных городов, богатых сокровищ, нельзя было прямо сказать, что он отправляется на завоевание одних пустынных долин, бесплодных гор и покинутых рудников. Поэтому он начал распускать слухи, что сперва предполагает завоевать Британию, а затем уже Парфию; после же своего отъезда намерен был распространить слух, что в Испании разразились крупные мятежи, и обеспечить общее доверие подробными отчетами. Таким образом он приучил бы публику к мысли об экспедиции и, путешествуя очень медленно, выждал бы удобного момента, чтобы изменить свою дорогу. [40]

Однако было необходимо, чтобы его отъезд не нарушил мира, которым Рим пользовался уже несколько лет, без чего все пожалели Римом в бы о его отсутствии и смотрели бы на этот отъезд как на крупную отсутствие ошибку и несчастье. Кто, действительно, мог его заменить? Агриппа, бывший его товарищем по консульству в этот год, и Статилий Тавр, который должен был быть им на следующий год, были, конечно, очень способными людьми, но Августу казалось, что, когда он будет далеко, недостаточно будет одного авторитета консулов без вооруженной силы для удержания в порядке беспокойной толпы, в глазах которой консульство потеряло весь свой древний блеск, с тех пор как увидали облеченными этим достоинством людей очень низкого и темного происхождения. Дать консулам вооруженную силу было совершенно невозможно, поэтому нужно было найти какое-нибудь официальное лицо большого достоинства и веса и к тому же чисто республиканского характера. Так как была мода на возвращение к старине, то Август задумал выкопать мумию — должность praefectus urbi, который во времена царей и в начале республики был назначаем, чтобы замещать в их отсутствие сперва царя, а затем консулов, когда те покидали Рим для командования на войне. Он постарался затем убедить Мессалу Корвина принять эту должность, вероятно, по назначению от сената. Мессала был большим другом Брута, он сражался рядом с ним при Филиппах и видел его смерть; несмотря на примирение с Августом он остался верен памяти друга, которого всегда открыто хвалил при всяком удобном случае в своих речах и сочинениях. [41] Знатный человек древней фамилии, убежденный и искренний республиканец, знаменитый воин, покровитель писателей, кружок которых группировался около него, Мессала успокоил бы даже самых недоверчивых республиканцев. Но он сперва отказался, [42] он, может быть, был устрашен трудностью задачи и странностью этого архаического средства. Praefectura urbis, вышедшая из употребления много столетий тому назад, могла быть республиканским и римским учреждением еще в глазах археологов, но не в глазах народа, который уже давно позабыл о ней.

Еще более серьезное затруднение явилось в Египте. Несмотря на свое твердое решение следовать в управлении империей простой и последовательной политике, Август в Египте был вынужден подражать двуличной политике Антония, хотя пользовался ею с большей осторожностью, держась в конституционных рамках. Вследствие двусмысленного положения тотчас же возникли неожиданные затруднения. В огромном и полном чудес дворце Птолемеев, посреди роскоши, удовольствий и почестей, оказываемых Галлу, занимавшему, не сознавая того, трон Лагидов, этот мелкий буржуа из Юлиевского Форума (Forum Iulii) готов был потерять голову, как это случилось с Антонием. Он не только собрал несчетные богатства, [43] получал царские почести и заставлял воздвигать повсюду статуи в честь себя, [44] но и начал обходиться со своеволием восточного тирана и мечтал сам основать огромную империю. Покинув Александрию для подавления небольшого мятежа, разразившегося в центре страны, он захотел показать пример и совершенно разрушил Фивы; [45] потом против воли Августа снова начал ту политику расширения внутрь Африканского континента и к истокам Нила, которая во все эпохи была своего рода необходимостью для всех царств, владевших долиной Нила.

Без сомнения, стараясь не только удовлетворить свое желание славы и добычи, но также заставить египтян удивляться новому правительству, убедить их, что оно смелее и сильнее погибшего правительства Птолемеев, Галл, вероятно в 28 г., совершил экспедицию в Нубию (современный Судан) и проник, по-видимому, до Донголы, в страну, куда, как, может быть, он хвастался, не ступала нога ни одного римского генерала или египетского царя; ему удалось заставить признать римский протекторат отдаленного предшественника Менелика, эфиопского царя Триаконтасхена, послы которого прибыли к нему в Филе. [46] Август не одобрял ни этих жестоких репрессий, ни этих безрассудных предприятий; он, как всегда, боялся, что они вовлекут Египет в крупные расходы и войны, для которых окажется недостаточно трех легионов, назначенных служить гарнизоном в древнем царстве Птолемеев, но он не мог одним своим личным авторитетом остановить беспокойное честолюбие Галла, который, уже прославившись своими военными подвигами, своими литературными работами, своими услугами, оказанными победившей партии и Августу, смотрел на себя как на лицо, равное принцепсу. Против такого важного лица Август не осмелился прибегнуть только к своему столь неопределенному, двусмысленному и не римскому авторитету египетского царя, тем более что властная и авантюристическая политика Галла, вероятно, нравилась в Италии, где общественное мнение желало унизить и разорить древнее царство Клеопатры, Таким образом, Галл, над которым не тяготел авторитет ни сената, ни Августа, делал в Египте все, что ему было угодно. Он, как кажется, даже сурово и откровенно порицал колебания Августа и простер свою дерзость до того, что распространял в Египте надписи, в которых прославлял свои предприятия как их единственный виновник, без всякого упоминания о том, кто в глазах египтян должен был быть их государем, и заставляя египтян, таким образом, задаваться вопросом, действительно ли Август был господином Египта или же Галл был мятежным генералом. Это странное поведение Галла возбудило такое недоверие, что хитрые жрецы Филе, которым было поручено перевести иероглифами надпись в честь его подвигов, где Август был упомянут только вскользь, по-видимому, изменили ее, поместив в переводе не его прославление, а напыщенные похвалы по адресу Августа. Галл, естественно, не мог прочитать эти таинственные знаки.

Необходимо было остановить Галла на дороге к новому завоеванию; но это было трудно, так как Август не хотел воспользоваться средствами, имевшимися в его распоряжении. Кажется, он, наконец, решился заставить вмешаться сенат и общественное мнение. Многие возвращавшиеся из Египта офицеры рассказывали, без сомнения с преувеличениями, странные подвиги Галла. Среди этих офицеров одним из самых злоречивых был некто Валерий Ларг, имевший, по-видимому, личные счеты с префектом Египта. Вероятно, Август косвенно побудил Ларга публично объявить об экстравагантностях Галла в надежде устранить египетского правителя, указав ему на народное недовольство.

Во всяком случае, Август покинул Рим ранее, чем Ларг начал свои разоблачения. Он уехал, вероятно, тотчас же, как только Валерий Мессала согласился принять на следующий год praefecturam urbi, и утверждал, что отправляется на завоевание Британии, уже начатое Цезарем, объявляя вместе с тем, что приготовляет также месть парфянам. Гораций провожал его своими пожеланиями, предвещая, что после его возвращения его будут почитать как бога. Но в действительности он отправлялся не затем, чтобы вернуться в образе бога, а просто для того, чтобы, завоевав область, богатую рудниками, провести с пользой для себя несколько лет вдали от Рима и дать таким образом себе время посмотреть, какой оборот примут события.

Семейство Августа. — Новая республика и молодые люди. — Нарбонский conventus. — Галлия в 27 г. до Р. X. — Двадцать пять лет после Алезии. — Культура льна в Галлии. — Начало римской администрации в Галлии. — Первый скандал нового режима. — Обвинения, направленные против Корнелия Галла. — Август и скандал. — Мес-сала отказывается от praefectura urbis. — Испанская война. — Эдильство Марка Эгнация Руфа. — Руф — кандидат в преторы. — Второй praefectus Aegypti. — Недостатки новой конституции. — Республиканские учреждения и новые нравы. — Александрийское искусство. — Александрийские художники в Риме. — Любовь, семья и женщина. — Порча нравов. — Моральный упадок знати. — Любовная поэзия: Тибулл и Проперций. — Мир и война в элегиях Тибулла. — Книфия и Проперций. — Основное противоречие римского общества. — Гораций и его оды. — Гораций и традиции. — Композиция од. — Идеальное единство од. — Гражданские оды и оды любовные. — Идеал жизни, по Горацию. — Противоречия и колебания. — Страх смерти.

Август увозил с собой в Испанию своего пасынка, [47] Тиберия Клавдия Нерона, сына Ливии, родившегося 16 ноября 42 г., которому было тогда пятнадцать лет, и своего племянника, Марка Клавдия Марцелла, сына Октавии и знаменитого консула 50 г., рожденного, как думают, в 43 г., за несколько месяцев до рождения Тиберия. Оба они, следовательно, были юношами, и однако Август увозил уже их на войну. Между принципами старой аристократической политики был в особенности один, который Август хотел снова ввести в почет в республике, а именно, доверять молодежи, не оставляя только лишь для стариков, самые высшие должности и самые трудные поручения. Нужно было снова дать место молодым людям, как в цветущее время аристократии? [48]

Возрастающая испорченность знати в предшествующее столетие Семейство объясняется тем, что ее члены были осуждены оставаться праздными Августа в том возрасте, когда душевная и телесная энергия расточается в пороках и распутстве, если не может быть направлена к более высоким целям, С другой стороны, аристократия была так разрежена гражданскими войнами, что если ей хотели доверить все наиболее важные должности, нельзя было пренебрегать молодыми людьми, ибо взрослых лиц было бы недостаточно. Осторожный, как всегда, Август, по-видимому, уже добился общего изменения в господствовавших тогда законах, определявших предельный возраст для занятия государственных должностей: без сомнения, он думал предложить сенату специальные исключения для молодых людей, того достойных. Выводя членов своей фамилии на военное и политическое поприще, он побуждал этим примером всю молодую аристократию не терять времени. Он собрал под своей властью или доверил Октавии и Ливии помимо своей единственной дочери Юлии, которую он имел от Скрибонии с 39 г., всех детей своей фамилии, которых революция лишила их отцов: двух сыновей Ливии — Тиберия, пятнадцати лет, о котором мы уже говорили, и его младшего брата Нерона Клавдия Друза, родившегося в 38 г.; пятерых детей, которых его сестра Октавия имела от Марцелла и Антония, именно: двух Марцелл, Марцелла, сопровождавшего Антония в Испанию, двух Антоний, рожденных прежде, чем триумвир покинул свою латинскую супругу для Клеопатры; младшего сына Антония и Фульвии, который был приблизительно ровесником Тиберия и имя которого изменили в Юлия Антония; наконец, троих детей, оставшихся от Клеопатры и Антония: Клеопатру Селену, Александра Гелиоса и Филадельфа. [49] Их этих двенадцати детей девять первых, имевших в своих жилах чисто римскую кровь, были уже подчинены Августу в силу традиционного воспитания: девушки занимались тканьем, а юноши с ранних лет участвовали в войне. Хотя все они, как мальчики, так и девочки, получили заботливое литературное и философское образование, принцепс, однако, подобно вельможам аристократической эпохи, хотел носить только тоги, вытканные у себя дома женщинами своей фамилии. [50]