РЕВОЛЮЦИОННЫЙ НЕВРОЗ
Шрифт:
В тюрьмах как будто был отдан какой-то пароль: самоубийства умножались изо дня в день в возрастающей прогрессии. В Люксембургской тюрьме некто Леран, только что заключенный, бросается со страху с крыши на мраморную балюстраду перестиля. На землю брызнула кровь и мозги, и образовали большое пятно, на которое нельзя было смотреть без содрогания. В Бисетре восьмидесятилетний старик бросает оставшиеся у него деньги в выгребную яму и распарывает себе живот бритвой. Кардинал Ломени де Бриен, санский архиепископ и бывший министр Людовика XVI, так же как и его сотоварищи, гренобльский епископ, тоже избегают эшафота посредством самоубийства в тюрьме.
Фанатик революции, бывший сапожник Льюлье, ставивший свою кандидатуру в Парижские мэры против врача Шамбона, по выражению автора мемуаров того времени, «собственноручно покарал себя за свои плутни и мошенничества».
Для выяснения причин смерти Льюлье, вооруженная секция санкюлотов назначила хирурга, который пришел к заключению, что таковая произошла от самоубийства. Плечевые вены оказались перерезанными бритвой. Труп Льюлье был найден в тюремной камере.
Мания самоубийства произвела в провинции не меньше опустошений, чем в Париже.
В Лионе якобинец Шарль, глотая гвозди, успел поранить себе глотку и пищевод. Врач Жоне выбрал более верное орудие. «Ему были известны растения, которые могли освобождать людей от гнета тирании». Он лично себе изготовил и принял яд. Другой, не имея под руками ничего, кроме бутылочного стекла, вскрыл им вены, нанеся себе в одну минуту больше 30 ран. К утру его нашли плавающим в крови и едва дышащим. Его отнесли на гильотину на тюфяке. Напрасно Конвент по предложению Фукье Тенвиля декретирует, что имущество самоубийц будет впредь конфисковываться в пользу республики, без соблюдения каких-либо дальнейших формальностей. Самоубийства губили больше народа, чем сама гильотина. Правда, что кончали таким образом преимущественно те, кто был все равно обречен в жертву палачу. Но все же некоторые из них погибли исключительно под влиянием невроза, не будучи в состоянии перенести современных ужасов. Так, например, некий парикмахер из улицы св. Екатерины Культурной перерезал себе горло, узнав о смерти короля; на другой день после казни Марии-Антуанетты какая то женщина бросилась в Сену; горничная королевы, теща будущего маршала Нея, выбросилась из окна и разбилась насмерть. Наконец, какой то ярый приверженец Дантона сошел с ума, узнав, что на последнего начинают возводиться разные обвинения; его пришлось как буйного засадить в Бисетр.
Мы заканчиваем на этом наш перечень, который угрожает сделаться монотонно-бесконечным.
Психологи и психиатры всегда констатировали увеличение числа самоубийств в моменты политических передряг. Еще Фальрет говорил когда-то, что «самоубийства учащаются во время политических потрясений», потому что возбужденное событиями воображение преувеличивает опасность и человек из одной боязни, что он не сможет ее победить, заранее уже падает духом. «Жизнь теряет свою цену, потому что всякий считает себя обреченным заранее». Люди лишают себя жизни с улыбкой на устах, лишь бы избавиться от гуртового избиения, от организованной резни, которую обезумевшая толпа производит с бессознательной дикостью, свидетельствующей лишь о том, как легко пробуждаются в массах в известные моменты животные инстинкты. Все революции вообще несомненно видные факторы сумасшествия; люди разрушают старый общественный строй ценой своей крови, а нередко и рассудка. И когда этот строй, наконец, обрушивается окончательно, то он увлекает за собой в своем крахе и неосторожных, которые над этим работали… Какой страшный урок для потомства?..
ГЛАВА IV
ДРАМА В ЕПАРХИАЛЬНОЙ БОЛЬНИЦЕ
Из самоубийств эпохи террора заслуживает внимания самоубийство бывшего капуцина Шабо как личности довольно необыденной. Жизнь этого человека, присвоившего себе прозвище «чистейшего из санкюлотов», протекла действительно очень бурно. Он постригся в монахи еще декабре 1789 года; был послушником в капуцинском монастыре в Тулузе, затем профессором в Каркасонской семинарии и, наконец, настоятелем маленького капуцинского монастыря в Родэзе. От монашеских обетов он был освобожден конституцией. Шабо тотчас же поспешает в Блоа, к епископу Грегоару, и, благодаря всевозможным проискам, добивается избрания в Законодательное собрание. Обуреваемый честолюбием и жаждой наслаждений он с головой бросается в круговорот политических событий. Бывший капуцин скоро превращается в опасного дон-Жуана. Он весь отдается политике и любви и быстро достигает огромной популярности; произносит замечательные речи в Национальном собрании и у якобинцев, принимает деятельное участие в событиях 10 августа и приобретает, наконец, такую известность, что его имя не сходит с уст публики. Однажды все С.-Антуанское предместье схватилось за оружие при одном слухе, что он будто бы убит. Тем временем он вел очень широкую жизнь и швырял деньгами, хотя на самом деле был вовсе небогат. Но эта бедность шла у него рука об руку с самой беззастенчивой изворотливостью.
Шабо женился на 15-летней Леопольдине Фрей, братья которой, по происхождению, австрийские евреи, были попросту шпионами на службе у коалиционных держав. Они по-видимому устроили недурной гешефт торговлей своими родными сестрами, как сообщает об этом в своих записках генерал Тренк: «Я знал — говорит он, — некоего еврея Фрея… Он приехал в Вену, чтобы пустить в оборот своих двух сестер, очень хорошеньких девушек, которые не только разоряли молодых людей, но иногда и заражали их скверными болезнями, за что и были, наконец, со скандалом высланы из пределов Австрии. Позднее он выдал одну из этих знакомых всей Вене „девственниц“ за бывшего капуцина Шабо, депутата Национального собрания». [125] В этой же заметке упоминается далее, будто бы и сам император Франц II удостаивал этих девиц своим вниманием.
125
Arch. nat. W 342. по o 648.
В такую семейку попал Шабо. [126] По брачному контракту он, якобы, получал за женой 200.000 ливров приданого, но в действительности у Фреев не было ничего, кроме долгов. Жених это, конечно, прекрасно знал, но ему была нужна такая уловка, чтобы узаконить этим свое собственное состояние, объяснить происхождение которого иначе ему было бы, несомненно, очень трудно, так как он добыл его, попросту, взяточничеством. Действительно, он получил огромный куш с Индийской компании за то, чтобы оттянуть и видоизменить в ее пользу постановление о ее ликвидации. Но его погубили сообщники. В последний момент он струсил и сам донес Комитету общественного спасения о своих сношениях с Компанией, уверяя что завел их лишь с целью обнаружить ее плутни и предать виновных в руки правосудия. Ему, однако, не поверили; у него был сделан обыск и в отхожем месте были найдены бумаги, которые разъяснили все дело. Шабо был арестован, а вместе с ним попался Фабр д'Эглантин, который был решительно ни при чем в данном деле; оба были «амальгамированы» Фукье Тенвилем в дело об иностранном заговоре, к которому они в действительности не имели никакого отношения.
126
В заседании клуба якобинцев 25 брюмера II года Дюфурни обвинял Шабо в женитьбе на австриячке «в то время, как у нас во Франции, — говорил он, — столько вдов и сирот защитников родины». Он прибавил: «женщина это одежда, — если эта одежда была ему необходима, то он должен был помнить, что нацией воспрещен ввоз иностранных материй» (Прусиналь, Histoire secrete du tribunal revolutionnaire т. II, стр. 267).
Из Люксембургской тюрьмы, в которую он был заключен, Шабо посылает письмо за письмом к Робеспьеру и в Конвент. Но донесение д'Амара, производившего следствие, было неумолимо. Шабо [127] предстал перед революционным трибуналом и без долгих проволочек получил смертный приговор.
После осуждения его переводят в Консьержри. Он решается тогда спастись от позорной казни самоубийством. Его жене удается пронести ему сулемы. Приняв яд, Шабо чувствует, будто у него разрываются внутренности; он звонит, кричит и зовет на помощь!
127
Пари де Лепинард (Memoires sur les prisons, т. I) рассказывает, что товарищем по заключению у него был некий чиновник военного ведомства, который был задержан по следующей причине: «депутат Шабо встретил его под руку с одной из своих любовниц, объявил его за это „подозрительным“ и заставил заключить в тюрьму. Казнь развратного монаха положила конец его аресту; его потребовали молодые люди из его секции и его освободили им на поруки. Шабо, благодаря тому что был членом Комитета общественной безопасности, нередко пользовался несчастными просительницами, которые приходили в нему просить о помощи для какого-нибудь заключенного. Его постоянная сожительница некая Бонэ, ребенка которой он однако никогда не пожелал усыновить, заразила его позорной болезнью, что впрочем не помешало ему вступить в скандальный брак с иностранной авантюристкой». (Робине, Le proces des Dantonistes. 1879 г. стр. 395–396).
Сперва все думали, что у него в комнате случился пожар и на его крики сбежались надзиратели, привратники и арестанты. Когда двери камеры открылись, то увидели несчастного капуцина в конвульсиях; он тотчас же сознался, что отравился. Содержавшийся в той же тюрьме врач Зейферт прописывает поспешно противоядие, и в то же время посылают за тюремными врачами Марковским [128] и Зупе. [129] При виде их Шабо приподнялся на кровати; он едва имел силы указать взглядом на пустую бутылку с надписью: «для наружного употребления» и затем прерывающимся от стенаний голосом проговорил: «я написал завещание… [130] я думал, что моя смерть необходима для блага родины… я выпил лекарство, приписанное мне для наружного лечения… [131] Глотая этот яд, я восклицал: „да здравствует республика!“».
128
Марковский, (a не Маренский, как ошибочно печатает г. Ленотр в книге Le Baron de Batz, стр. 222), был врачом всех тюрем Парижа. Госпожа Дюра начертила в своих записках лестный для него портрет: «он был действительно очень услужлив и приносил нам известия о заключенных в других тюрьмах. Ко мне он был особенно расположен, потому что я ему составляла отчеты о положении больных, т. к. знала немного медицину, и этим освобождала его от необходимости вести самому скорбные листы». Journal des prisons de mon pere, de ma mere et des miennes, герцогини Дюра. (Изд. Плон 1889 г.).
129
См. Le cabinet secret de l'Histoire, доктора Кабанеса.
130
Один из нас опубликовал текст до сих пор не изданного завещания Шабо в lntermediaire des Chercheurs. 1903.
131
Шабо в действительности был болен от 6 до 30-го Вантоза; у его изголовья нашелся счет из аптеки, которая снабжала его лекарствами.
Человек проглатывающий яд с криком: «да здравствует республика!», и тотчас же хватающийся за шнурок звонка, чтобы звать на помощь, похож скорее на комедианта, чем на отчаявшегося в жизни и решившегося прекратить свое земное существование мыслителя. Но актер уже сыграл свою роль, так как, несмотря ни на что, яд продолжал действовать. Шабо очень страдал; ему давали в изобилии внутрь молоко, масло из сладких миндалей, а так как боли не прекращались, то прописали еще сильную дозу опия. [132]
132
Arch. nat. W. 342.
В течение 3-х дней врач оспаривал его у смерти. Наконец, 30 вентоза его перевели в Епархиальную больницу, которая предназначалась исключительно для больных арестантов. [133]
Когда Шабо вышел из Люксембурга, то был так слаб, что его вели под руки двое людей. Его друзья Базир, Фабр д'Эглантин и Делоне, считавшиеся его сообщниками, были тоже больны и измучены.
Час искупления приближался. Еще несколько дней, и голова капуцина Шабо присоединилась в плетеной корзине к головам его товарищей по заключению. [134]
133
Врачи, приглашенные в Люксембургскую тюрьму для осмотра Шабо, выпустили следующий бюллетень, который мы списываем с оригинала с сохранением его особенностей: Бюлетень Шабо. 30 вентоза.
«Мы его нашли страдающим менее. Желудок по-прежнему вздут, но несколько менее болезнен, моча и испражнения отделяются с трудом и болью. Ощупывание болезненно и от времени до времени повторяется рвота. Казенные фельдшера дали ему сегодня слабительного, чего мы не одобряем, так как находим его преждевременным и могущим увеличить раздражение и боли. Сегодня Шабо может быть перевезен в больницу. (Подписали) Баяр и Нури».
134
Приложенные к этой главе подлинные акты следствия по делу о покушении Шабо на самоотравление в переводе нами опущены как представляющие исключительно специальный судебно-медицинский исторический интерес. — Прим. пер.