Чтение онлайн

Наблюдая за происходящим разворотом (по крайней мере, в официальном дискурсе) американской внешней политики в сторону поддержки освободительной борьбы против угнетения на Ближнем и Среднем Востоке, я размышлял над двумя насущными реалиями. С одной стороны, действительно появилась историческая возможность: впервые после падения Османской империи возник шанс вызволить народы из ямы, в которую их загнали авторитарные режимы. Уязвленная Америка осознала опасность и благодаря редкому стечению обстоятельств ресурсы и нравственный авторитет самой могущественной демократии оказались направлены на помощь миллионам страдающих душ – от африканских саванн до Ливанских гор. По крайней мере, мы так думали, слушая весомые слова, сочиненные спичрайтерами Буша и читая статьи его сторонников в прессе. Я, как и многие из тех, кто принимал участие в осуществлении тяжелейшей задачи освобождения народов Среднего Востока, почувствовал надежду и воодушевление.

С другой стороны, среди активистов борьбы за права человека, ученых и политиков, которых сплотила бодрящая энергия открывшихся возможностей, появилась озабоченность долгосрочным эффектом от новой политики. Мы предвкушали свободу, которую может обрести регион, но очень опасались, что «окно» может оказаться сишком узким и благоприятная ситуация продлится недолго. Это было главным различием в отношении к происходящему между теми, кто знал, какие силы задействуют в складывающемся противостоянии арабский и мусульманский мир, а также каковы силы, представляющие их интересы на Западе, и теми энтузиастами в Америке и Европе, кто считал, что эта брешь в стене останется навечно. В этом аспекте я расходился с мнением неоконсерваторов и классических либералов, которые поддерживали провозглашенную Джорджем Бушем доктрину. Очень немногие их тех, кто занимался проблемой освобождения Среднего Востока, представляли себе, насколько глубоко укоренена связь между нефтяными державами и силами истеблишмента в Америке и Европе, препятствующими развитию демократии в регионе.

К сожалению, в последующие годы мои опасения стали брать верх над надеждами. Намерения США – от президента до ключевых политических фигур в конгрессе, – были ясны. Эти люди желали увидеть продвижение демократии. Надежды аутсайдеров региона росли. Однако движение к демократической революции затрудняли два серьезных обстоятельства. Одно из них – провал западных программ выстраивания стратегических взаимоотношений с региональными демократическими силами, другое – обструкционистские действия авторитарных сил. Тем не менее диссиденты и сторонники изменений активно включились в новую стадию борьбы. Увидев забрезживший свет свободы, они преисполнились решимости добиваться ее, невзирая на степень решимости Запада и сопротивление джихадистов.

США и их союзникам необходимо было подать населению региона сигнал о том, что новая коалиция поддерживает демократические инициативы. В течение первых двух лет «войны с террором» многие активисты и неправительственные организации интенсивно продвигали идеи новой американской политики, направленной на расширение свобод и демократии в регионе. Среди них – «Коалиция в защиту прав человека в мусульманском мире», возглавляемая Кейтом Родериком, «Комитет христиан Среднего Востока» (MECHRIC), представляющий меньшинства Среднего Востока, «Центр свободы вероисповедания» организации Freedom House, базирующиеся в США и Европе христианские, иудейские, индуистские и мусульманские гуманитарные группы, а также «Американская группа противников рабства», возглавляемая Чарльзом Джейкобсом и ныне покойным афроамериканским активистом Сэмюэлом Коттоном, и другие. Количество слушаний в конгрессе, брифингов по вопросам соблюдения прав человека и терроризма в регионе значительно возросло. Пока Вашингтон сражался с «Талибаном» и пытался стабилизировать Ирак, звезды складывались в пользу интернационализации борьбы за права человека в этом регионе мира.

В какой-то момент можно было ожидать проявления связи между заинтересованностью США в распространении демократии как оружия борьбы с радикалами и стремлением США к военным победам над своими противниками. По крайней мере, враги США на Ближнем Востоке заявляли, что именно такая связь существует. Однако стратегические интересы США, продекларированные администрацией, совпадали с демократическими потребностями этих обществ, хотя американская интервенция сама по себе не способствовала их реализации. Многие пропагандистские кампании, развязанные против действий США в регионе, обвиняли Вашингтон в «экспорте свободы» – проведении так называемой политики «Свобода, вперед», рассматривая ее в качестве инструмента военной победы. Вполне возможно, что такие политики, как вице-президент Дик Чейни, и стратеги из Пентагона, как Пол Вулфовиц, Дуглас Фейт и Ричард Перл, исходили именно из этого. Но борьба за свободу занимала одно из первых мест в повестке дня освободительных движений региона за много лет до того, как Джордж Буш стал президентом США в 2000 г., и за десятилетия до нападения «Аль-Каиды» на Америку. Во время Второй мировой и «холодной войны» многие страны воспользовались борьбой США с фашизмом и тоталитаризмом для собственного освобождения. Американские кампании против террористических сил и режимов и американское стремление к демократии стало важнейшей новостью для угнетенных. К счастью для пострадавших народов, США развернули полномасштабную операцию как в государственном, так и в частном секторе, нацеленную на поддержку этих народов дипломатическим путем, через демократические программы и свободное вещание, а также оказывая давление на их угнетателей.

Как уже говорилось, на фоне яростной реакции режимов Среднего Востока, а также джихадистской пропагандистской кампании, которую вызвало свержение Саддама, администрация США изменила свою риторику. 6 ноября 2003 г. президент Буш выступил с речью на тему «глобальной демократической революции» на юбилейной церемонии, посвященной двадцатилетию Фонда «Национальный вклад в демократию». Он, в частности, сказал: «Это огромное и трудное предприятие, но оно стоит наших усилий, стоит наших жертв, потому что мы знаем, что поставлено на карту. Неудача иракской демократии ободрит террористов по всему миру, повысит опасность для американского народа и лишит надежд миллионы людей этого региона. Иракская демократия победит – и эта победа пошлет весть от Дамаска до Тегерана о том, что свобода может стать будущим каждой нации. Создание свободного Ирака в самом сердце Среднего Востока станет поворотным пунктом для глобальной демократической революции»3.

Выступление ясно дало понять, что изменения, коснувшиеся Ирака, не обойдут Иран и Сирию. Идея речи заключалась в том, что «демократическая революция» уже началась. Слушая выступление президента, я заметил некоторых лидеров неправительственных организаций, которые тоже слушали ее с некоторым недоверием: понимает ли Белый дом разрушающее значение произнесенных президентом слов. Разумеется, я это сказал в положительном смысле. На телекомпании MSNBC, где я работал экспертом по проблеме терроризма, я постарался донести до аудитории, насколько серьезно это изменение в политике.

Но ведущие американские СМИ восприняли новый дискурс не так, как я и мои единомышленники. Имея за спиной десятилетия аналитической работы и наблюдений, я сразу же обратил внимание на то, что администрация США объявляет войну гигантской силе, намного превосходящей Афганистан и Ирак. Понимали ли Буш и его советники всю титаническую мощь соперника, которому вознамерились противостоять, когда вписывали в текст президентской речи фразу о «глобальной демократической революции»? Не то чтобы я был против такой миссии, скорее наоборот. Я посвятил лучшие годы своей жизни тому, чтобы увидеть воплощение этой миссии. Но меня тревожило, что Америка не была готова справиться с этой задачей. Если США не проведут всеобъемлющие изменения на Ближнем Востоке, джихадисты рано или поздно расползутся по всему региону, единственным противовесом им станут старые добрые автократы, и народы будут и дальше страдать от деспотии. Если же Америка и либеральные демократии перейдут в наступление – не только в смысле победы на двух уже открытых фронтах боевых действий, но в смысле свержения всех авторитарных правителей и расширения пространства демократии, – то им придется иметь дело со всей коалицией «братства противников демократии», от нефтяных режимов до «Братьев-мусульман», «Баас», хомейнистского иранского режима, «Хезболлы», «Аль-Каиды» и салафитов всего мира. К этой компании следует добавить и их западных «друзей» – лоббистов, в первую очередь в Америке.

Понимала ли администрация Буша гигантский масштаб задекларированной задачи? И еще более тревожный вопрос: была ли американская бюрократическая машина заодно с президентом? На самом деле, как я уже неоднократно отмечал в этой книге, целые слои американских бюрократов либо саботировали начинания администрации, либо в некоторых случаях были откровенно заодно с «братством противников демократии». Дистанция между речью президента и чиновниками, дипломатами, которым предстояло осуществлять его политику на практике, была огромной.

Далее Буш в той же речи сказал: «Наступление свободы – это вызов нашего времени; это вызов нашей стране. От «Четырнадцати пунктов»XXVI до «Четырех свобод»XXVII и до речи в ВестминстереXXVIII Америка ставит свою мощь на службу одного принципа. Мы уверены, что свобода – это проект природы; мы уверены, что свобода – это направление истории. Мы уверены, что человеческое предназначение и совершенство достигаются через свободу. И мы уверены, что свобода – та свобода, которую мы ценим, – существует не только для нас, свобода – это право и способность всего человечества». Мало кто может возразить этим словам, но реалисты могут сказать, что они слишком абстрактные и почти поэтические.

Еще Буш добавил следующее: «Наша страна сильна; мы сильны духом. И мы не одни. Свобода находит союзников в каждой стране; свобода находит союзников в каждой культуре. И пока мы имеем дело с террором и насилием в мире, мы можем быть уверены, что творец свободы не равнодушен к ее судьбе». Именно слова о «союзниках в каждой культуре» вызвали ярость авторитарных элит. Буш хотел стать вторым Рейганом для мусульманского мира, но режимы и диктаторы увидели в нем второго Ленина.

В том же ноябре 2003 г. Буш выступил в Уайтхолле, в Великобритании, где, в частности, сказал: «Женщины Афганистана, заключенные в своих домах, избиваемые на улицах, подвергающиеся публичным казням, не попрекали нас за искоренение режима талибов. Обитатели иракского баасистского ада с его роскошными дворцами и камерами пыток, с его массивными статуями и массовыми захоронениями не переживали о своем диктаторе; они бурно радовались его падению»4.