Чтение онлайн

Аналогичные утверждения звучали и в выступлениях на Объединительном съезде меньшевистской партии в августе 1917 года.

Сходных взглядов придерживались в 1917 году и эсеры, хотя программные документы этой партии не были основаны на доктринах марксизма и не проводили столь заметного различия между буржуазно-демократической и социалистической революциями. Эсеры считали, например, что и при капитализме можно создавать социалистические предприятия в форме кооперативных обществ. Социализацию земли эсеры считали социалистическим преобразованием и едва ли не главным мероприятием социалистической революции. Между тем эта мера, означавшая, по существу, раздел всей земли между крестьянами по едокам или по «трудовой» норме, вполне укладывалась, с точки зрения марксистов, в рамки буржуазно-демократической революции.

В программе эсеровской партии можно было найти положение об обобществлении труда, уничтожении частной собственности и деления общества на классы. Здесь говорилось также, что полное осуществление всей партийной программы и экспроприация всей капиталистической собственности предполагают полную победу рабочего класса, реорганизацию всего общества на социалистических началах и в случае необходимости установление революционной диктатуры рабочего класса. Однако понятие «рабочий класс» трактовалось эсерами совсем иначе, чем большевиками-марксистами. В эсеровской программе говорилось: «Нужно добиваться, чтобы все слои эксплуатируемого народа, от промышленного пролетариата до трудового крестьянства, осознали себя единым рабочим классом, видели в своем классовом единстве залог своего освобождения, подчинили свои частные и временные интересы великой задаче социально-революционного переворота» [115] . (Курсив мой. – Р. М.)

В соответствии со своим пониманием социализма эсеры были убеждены, что победа над царизмом и ликвидация помещичьего землевладения сразу же откроют путь для социалистических реформ. Однако уже в 1917 году между программой и политической практикой эсеров существовал большой разрыв. Партия эсеров была в это время гораздо больше партии меньшевиков и по своей численности и по политическому влиянию. Однако в теоретических проблемах она по большей части принимала формулы меньшевиков. Эсеры не форсировали своих требований «социализации» земли и тормозили проведение аграрной реформы. Вторя меньшевикам, эсеровская газета «Дело народа» писала в одной из передовых статей: «До тех пор пока в Западной Европе не совершилось социалистической революции, не может быть и речи о ниспровержении капиталистического строя в России» [116] .

Л. Троцкий писал, вспоминая 1917 год: «Социалисты-революционеры, даже по сравнению с меньшевиками, поражали рыхлостью и дряблостью. Большевикам они казались просто кадетами третьего сорта. Кадетам они представлялись третьесортными большевиками. Место второго сорта в обоих случаях занимали меньшевики. Зыбкость опоры и бесформенность идеологии вели к соответствующему личному отбору: на всех эсеровских вождях была печать недоделанности, поверхностности и сентиментальной ненадежности… В блоке меньшевиков и эсеров руководящее место принадлежало меньшевикам, несмотря на то что бесспорное численное превосходство было на стороне эсеров» [117] .

После июльского кризиса некоторые из лидеров меньшевиков и эсеров вошли во Временное правительство, но они вели себя на посту министров очень нерешительно. Среди меньшевиков и эсеров было немало искренних сторонников социализма, которые за свое участие в борьбе против самодержавия провели годы в тюрьмах, на каторге и в ссылке. Эти люди имели основание считать себя приверженцами мирового социалистического движения. Но теперь они выступали за коалицию с кадетами. И хотя субъективно они не являлись «агентами буржуазии», объективно они выполняли именно эту роль. Оказавшись после Февраля во главе Советов, эсеры и меньшевики не выдвигали лозунга «Вся власть Советам!» – это был большевистский лозунг. Эсеров и меньшевиков не устраивало и двоевластие. Помня о мрачных пророчествах Энгельса, меньшевики боялись реально принимать власть в свои руки. Эсеры были в этом с ними вполне солидарны.

По свидетельству М. П. Якубовича, примыкавшего в 1917 году к меньшевикам, тогдашние лидеры этой партии Ф. И. Дан, И. Г. Церетели, А. Р. Гоц, а также лидеры эсеров В. М. Чернов и Н. Д. Авксентьев даже по своим личным качествам были мало приспособлены к политической деятельности в условиях быстро развивающейся революции, то есть в условиях «бури и натиска». Они не понимали логики революции и боялись «революционных эксцессов» [118] . Поэтому эсеры и меньшевики активно содействовали формированию первого Временного правительства, кадетско-октябристского по своему составу. Ссылаясь на буржуазный характер происходящей революции, меньшевики и эсеры хотели, чтобы страной управляли пока буржуазные партии, и обещали им поддержку своих партий и Советов. В таком поведении меньшевиков и эсеров не было, конечно, сознательного предательства интересов народа, в чем обвиняли их большевики и продолжали обвинять советские историки. Меньшевики в 1917 году не только считали себя партией рабочего класса, они отражали взгляды значительной части рабочего класса. Эсеры в это же время отражали взгляды значительной части крестьян и солдат. Но большая часть лидеров этих партий не в состоянии была преодолеть свое доктринерство, они не хотели сами брать на себя выполнение задач буржуазной революции, боясь оказаться в ложном положении.

На беду меньшевиков и эсеров буржуазное Временное правительство оказалось неспособным к последовательному решению даже самых насущных задач буржуазно-демократической революции. Оно пыталось реанимировать монархию хотя бы в формах конституционной монархии. Авторитет Временного правительства в массах уменьшался стремительно. Уже после апрельского кризиса премьер Временного правительства князь Г. Е. Львов в письме к председателю Петроградского совета Н. С. Чхеидзе просил обсудить вопрос о вступлении в правительство представителей Совета. Это предложение вызвало бурное обсуждение во всех фракциях Совета, и лидеры меньшевиков вначале отклонили предложение Львова. Но Г. Е. Львов, П. Н. Милюков и А. И. Гучков продолжали настаивать. Первыми за вхождение в состав Временного правительства высказались трудовики и народные социалисты (энесы), а потом и лидеры меньшевиков и эсеров – В. Чернов и И. Церетели. Созданное при их участии первое коалиционное правительство оказалось, однако, безжизненным и недолговечным. Но столь же неэффективным оказалось и второе коалиционное правительство. Хотя численно в этом правительстве представители социалистических партий даже преобладали, основное влияние на деятельность и политику правительства оказывали кадеты. Именно это правительство под давлением союзников попыталось организовать наступление на фронте. По свидетельству М. П. Якубовича, который был в 1917 году одним из руководителей военного отдела ВЦИК, решение о наступлении было в тех условиях «безумным решением». «Русская армия была психологически неспособна к наступлению. Солдаты в окопах и в тылу страстно мечтали о “замирении”, о скорейшем возвращении домой, где предстоит, наконец, дележ барской, помещичьей земли. Каким образом эти солдаты могли пойти в атаку?.. В лучшем случае армия была способна к обороне, если бы началось германское наступление. Но ни о каком наступлении со стороны России после революции не могло быть и речи… Получилось поражение – беспримерное в истории русской армии. Когда известие об этом поражении дошло до Петрограда, оно произвело огромное впечатление на петроградских рабочих и особенно на солдат Петроградского гарнизона. Результат получился прямо противоположный тому, какого ждали Керенский и Терещенко, а также доверившееся им коалиционное Временное правительство и лидеры меньшевистской и эсеровской партий» [119] .

Я уже писал выше о том, чем кончился июльский кризис. Громадная демонстрация рабочих, солдат и матросов 3 июля 1917 года была стихийной. Большевики, не сумев предотвратить этой демонстрации, сделали все возможное, чтобы придать ей мирный характер. Перед демонстрантами попытались выступить В. Чернов и И. Церетели, но их уже не хотели слушать. И тогда лидеры меньшевиков и эсеров из ВЦИКа и Временного правительства в страхе перед демонстрантами совершили то грехопадение, о котором предупреждал социалистов Ф. Энгельс. Они вызвали для разгона демонстрантов казаков, а затем и военные части с фронта. Некоторые из лидеров большевиков были арестованы, а Ленин и Зиновьев перешли на нелегальное положение. В новое коалиционное правительство, созданное в конце июля, вошли семь социалистов из разных политических групп, но также семь кадетов и близких к ним деятелей. А между тем в это время была возможность создать правительство без буржуазных партий. Политическое влияние кадетов, не говоря уже об октябристах, к июлю-августу 1917 года резко уменьшилось. Продолжало расти политическое влияние эсеров, которые и по численности были тогда самой большой партией в стране. Почти до 200 тысяч человек возросла и общая численность партии меньшевиков. Но быстро росла и численность партии большевиков. Стремясь во что бы то ни стало сохранить коалицию с буржуазными партиями, боясь отпугнуть «цензовые элементы», а проще говоря, буржуазию от революции, эсеры и меньшевики откладывали проведение и таких реформ, которые отнюдь не были преждевременными даже в логике развития буржуазной революции. Такая позиция вызывала одобрение и похвалу со стороны лидеров кадетской партии. Так, например, П. Милюков позднее писал: «Социалистические партии теперешнего времени гораздо разумнее смотрят на ближайшие задачи русской жизни. Они, казалось, усвоили многие уроки прошлого и принимают как аксиому то положение, что русская революция не может быть победой социализма и социалистического строя, что эта революция есть, применяясь к их терминологии, буржуазная, вовсе не направленная к немедленной победе социализма. Революция в настоящий момент, – продолжал Милюков, – не может идти дальше политической победы буржуазии. Социалисты даже решились нарушить свои традиции и учения и вступили в состав правительства. Это характеризует громадный шаг их вперед в смысле восприятия начал государственности». Но тот же Милюков с горечью признавал, что масса «остается все еще восприимчивой к проповеди немедленного социалистического переворота путем захвата правительства в руки рабочего класса» и что многое зависит от того, «удастся ли социалистическим партиям восстановить эту массу против крайней точки зрения социалистического утопизма» [120] .

Политика правого руководства меньшевиков и эсеров отталкивала от них массы трудящихся. Это приводило к росту влияния в стране большевиков, а также левых эсеров и левых меньшевиков. Еще до Октября в партии меньшевиков происходил распад. Этот упадок и развал в рядах меньшевистской партии отмечался и в ее собственной печати. В газете «Новая жизнь» в конце сентября Р. Григорьев писал, что меньшевистское крыло социал-демократии «потерпело крах и переходит в политическое небытие» [121] .

В плехановской газете «Единство» меньшевик Л. Дейч писал: «Фракция меньшевизма терпит поражение за поражением, и совсем не надо быть пророком, чтобы предсказать скорую ее гибель. Дни ее, несомненно, уже сочтены» [122] .

Этот распад видели и союзники меньшевиков – эсеры. Газета «Дело народа», комментируя состав Московского областного съезда Советов, писала: «Съезд лишний раз обнаружил исчезновение с политической арены партии социал-демократов-меньшевиков» [123] .

Развивался кризис и в партии эсеров. Эта партия сохраняла большое влияние в провинции, а также на более далеких от центра фронтах мировой войны. Кризис в партии эсеров принимал форму раскола. Уже летом 1917 года в партии эсеров образовалась сильная левая фракция, которая осенью превратилась в самостоятельную партию левых эсеров. И если правые эсеры продолжали стремиться к сохранению коалиции с кадетами, то левые эсеры все больше подводили к мысли о союзе и соглашении с большевиками.

Надо сказать, что и после Октябрьской революции меньшевики и правые эсеры продолжали говорить и писать о «преждевременности» этой уже состоявшейся революции и предсказывали скорое падение советской власти. Узнав о падении Временного правительства, Г. Плеханов обратился с «Открытым письмом» к петроградским рабочим, в котором, в частности, говорилось: «Не потому меня огорчают события последних дней, чтобы я не хотел торжества рабочего класса в России, а именно потому, что я призываю его всеми силами души… Приходится вспомнить замечательные слова Энгельса, что для рабочего класса не может быть большего исторического несчастья, как захват политической власти в такое время, когда он к этому еще не готов. <…> Несвоевременно захватив политическую власть, русофил пролетариат не совершит пролетарской революции, а только вызовет гражданскую войну, которая, в конце концов, заставит его далеко отступить назад от позиций, завоеванных в феврале и марте нынешнего года» [124] .