Чтение онлайн

Сбросив с себя верхнюю одежду, он подошел к кухонному окошку и теперь смотрел на уже звездное небо, по которому, словно по огромной кухонной столешнице, чьи границы терялись где-то за линией горизонта, неведомые силы нечаянно рассыпали бесчисленные сахарные крупинки.

Крепкий горячий напиток немного приободрил его. Он посмотрел на Людку: та, уже будучи не в силах допить свой совсем остывший чай, клевала носом. Тамара продолжала возиться у раковины.

В ванной комнате, до которой ему наконец-то удалось добраться, Нежин с облегчением сбросил с себя часть остававшейся одежды и с удовольствием залез под тугую струю горячей воды. Не было ничего удивительного в том, что чуть позже, не найдя в себе сил, он так и не добрался до забытого в коридоре чемодана, желающего поскорее избавиться от своего распирающего содержимого. Нежин рухнул на постель поверх белого пухового одеяла и, едва успев скинуть домашние туфли, забылся глубоким сном.

Воскресное утро выдалось пасмурным. По серому октябрьскому небу не торопясь ползли тяжелые свинцовые тучи, зависали над городом, продолжали неспешно свой путь. За окном срывающиеся с крыши капли – отпрыски только что прошедшей мороси, постоянно ломая нужный ритмический рисунок неуместными паузами, восьмыми долями барабанили по жестяному карнизу.

Нежин проснулся свежим и отдохнувшим. Тома спала рядом. С головой укутавшись в одеяло, она умиротворенно посапывала. Нежин набросил на себя потрепанный домашний халат и зашаркал в детскую посмотреть, не проснулась ли Людка. Разноцветное пуховое одеяльце мерно поднималось и опускалось. Кухонные часы показывали 7:30. Конечно, они все еще спали. Раннее пробуждение в выходные, когда большинство предпочитало отсыпаться, он считал дурной привычкой своего организма, с которой никак не мог расстаться.

Нежин умылся и заварил себе кофе. Он вспомнил о неразложенном чемодане, который в ожидании хозяина был вынужден заночевать в прихожей под сенью пальто, шубы, пахнувшей апельсиновыми корками, и, кажется, зонта. Втащив чемодан в свой небольшой кабинет, скромно обставленный бюро, парой книжных полок да большим коричневым плюшевым диваном, он аккуратно затворил за собой дверь. На стенах красовались фотографии – семейные, за исключением одной: на ней Нежин был запечатлен пожимающим руку Геннадию Арханову, малоизвестному, но талантливому беллетристу, ныне покойному.

Едва щелкнули два бронзовых замочка, как чемодан распался на две части, обнажив свое содержимое. Книги всевозможных форматов, цветастые суперобложки (у Нежина даже закружилась голова от изобилия их пестроты), авторы, все как один мечтавшие быть растиражированными и прилежно расставленными по полкам киосков и книжных магазинов.

Почти пять полных лет прошло с тех пор, как он стал представителем «Миллиона», весьма солидного издательского дома. Он начинал здесь простым наборщиком, но вскоре почувствовал, что способен на что-то большее, достоин чего-то большего.

Путешествуя где только можно, Нежин пытался заинтересовать этой, по большему счету, макулатурой торговые сети, книжные магазины, снобов. Попутно в круг его обязанностей входил и поиск новых, свежих дарований для издательства.

Больше всего на свете утомляли ужасно скучные литературные собрания, которые он вынужден был посещать. Неудачники, читающие друг другу бездарную дребедень, вызывали в лучшем случае зевоту, в худшем – изжогу и тошноту. Но иногда попадались и самородки, такие как Никитин или Василенко.

В юношестве, зачитываясь великими классиками, он представлял, как однажды и сам напишет что-то прекрасное, создаст богоподобный образ, от которого бы по спине начали пробегать мурашки восхищения.

Но, к счастью для одних и сожалению для других, истинный художник слова – это не тот, кто способен в своем воображении нарисовать бесконечность Вселенной, заполненной бесконечным количеством звезд. А тот, кому помимо этого путем нанесения символов на бумагу по силам изобразить эту самую Вселенную в воображении читателя так, чтобы последний мог представить себя ее частью, в точности рассмотреть любую деталь, подробно изучить каждую звезду. Если бы все дело было только в одном воображении!

Еще будучи школьником, Нежин, сидя за партой и скучая над учебником арифметики (неприступной для него и по сей день) или географии (он мог, к примеру, с закрытыми глазами показать на карте расположение любого крохотного малоизвестного арабского королевства), рисовал в своем воображении необычайные миры, раскрашивал их причудливыми метаморфозами, но как только дело доходило до бумаги, на которую требовалось перенести краски со всеми их оттенками, слова начинали прыгать, словно орда воинствующих бесенят, слова ломались, убегали, прятались. Порой ему даже начинало казаться, что это симптомы экзотического недуга, который можно вылечить, побори Нежин свою застенчивость и найди нужного врачевателя. И тогда потоки тасующихся слов хлынули бы из-под руки прямо на бумагу, объединяясь там в нужные союзы предложений, абзацев, глав.

Окончательное решение бросить авторские потуги Нежин принял для себя после того, как пару лет тому назад опубликовал небольшой сборник рассказов «Петь соловьем», который в итоге был забракован не только им самим, но и всеми его друзьями и знакомыми.

– Вот это – Кононов, – Нежин перебирал разноцветные книжные корешки, – начинающий писатель, экспериментирующий с жанром альтернативной истории, бездарность, по существу, как и Валентинов, с восхищением расписывающий читателю свои фетиши на страницах скучнейшего романа «Подглядывая в замочную скважину». Кому это может быть интересно? – в который раз удивлялся он про себя.

– А этот – из новичков: Николай Уланов; неплохая беллетристика, но уж слишком претенциозно, а местами вычурно.

Он разложил книги и задвинул их в ящик письменного стола, стоявшего у окна, после чего плюхнулся на диван и, заложив руки за голову, уставился в потолок. Старая пыльная люстра, проросшая из потолка, существовала, определенно, вне времени.

У него вдруг возникло непреодолимое желание сбежать куда-нибудь от невыносимой духоты квартирной коробки, насладиться влажным дыханием утра. Нежин, не мешкая, переоделся, втиснулся в спортивные туфли и, накинув старое потертое пальто, покинул квартиру.

2

Парк Бо, несомненно, был одним из тех мест, где талант черпал свое вдохновение. Его осенняя палитра благодаря легкому взмаху кисти переносилась на мольберты современных художников и находила свое отражение на холстах прошлого, таких же старинных, как сам Бо. В парке часто искали свою музу поэты. Среди известных – такие как Коваль или Берн. Последний именно здесь создал свое прекрасное «Ждать», вошедшее затем в сборник «Жить прошлым».

Бо был одним из самый больших парков Восточной Стороны (он был разбит по проекту легендарного ландшафтного архитектора Андре Ленотра в XVII веке), благодаря чему Древний город стал местом паломничества огромного числа туристов. Одной из достопримечательностей парка был огромный трехметровый античный вазон, установленный в центре Бо. Неизвестно что собою символизирующий вазон пользовался огромной популярностью среди гостей, которые постоянно кружили вокруг него с фотоаппаратами. Считалось, что поглаживание ручек вазона приносит удачу, и потому было обычным делом застать здесь в разгар дня болтающегося в воздухе бедолагу, одной рукой ухватившегося за тупой край горлышка, а второй усердно натирающего облезшую позолоту. Ну и конечно же, белый мраморный гигант был местом назначения деловых встреч и свиданий влюбленных. Никто не оставался равнодушным, гуляя по пыльным песчаным дорожкам парка, вдоль которых по обеим сторонам тянулась череда легендарных кленов, ласкающих глаз посетителя густотой красок своей зелени летом и волшебным калейдоскопом цветов и оттенков осенью. Бо многолюден, но, несмотря на это, страждущая покоя душа всегда могла обрести заветное уединение, для чего нужно всего лишь свернуть с главной аллеи парка и углубиться в центр.

Нежин брел по одной из дорожек еще не проснувшегося Бо, разгоняя вокруг себя густой утренний туман. Он напоминал одинокий полярный ледокол, который, эгоистично следуя заданному курсу, обращает идеально сложенную холодную материю в хаос безобразных ледяных глыб. Деревья уже дали старт сезонному листопаду, так что посетители парка, сменившие легкую летнюю обувь на грузные осенние башмаки, теперь вовсю топтали кусочки постепенно разрушающейся осенней мозаики.

На мгновение Нежин остановился, опираясь на зонт, пустил изо рта облачко теплого пара и, не успев бесследно раствориться в коварно подступившем тумане, продолжил свой путь. С грустью подумалось, что вот уже менее чем через два месяца ему исполнится тридцать восемь, незаметно пролетят и следующие пара лет, после чего он разменяет пятый десяток. Но трагедия заключалась не в безысходности течения времени или банальном для большинства нежелании быть ему подвластным, а в болезненно остром ощущении собственной никчемности и художественной импотенции. Ускользающий же сквозь пальцы, словно песок, хитрый хронос обрекал на смирение.

Что-то подобное, должно быть, испытывает альпинист-любитель, живущий грезами о покорении вершины Эвереста, когда, держа в руках долгожданные билеты на самолет, обещающий вмиг доставить мечтателя к подножью заветной горы, с ужасом понимает, что уже слишком стар для этого запоздалого восхождения к своей мечте. Время навсегда упущено, никаких шансов. На основании какой логики считают свое существование значимым те, кто за все отведенное им время не создал ничего, кроме переработанных продуктов распада и углекислого газа? Этим вопросом с годами он задавался все чаще и чаще.

Нет, конечно, судьбу можно благодарить за Людку. Была Тамара, любящая и домашняя, но никогда не задававшаяся подобными вопросами и никогда не понимавшая подобных переживаний. Но от нее, чей кругозор ограничивался оглавлением поваренной книги да сплетнями соседок, не стоило ожидать большего. Несомненно, есть те, в чьих силах отмахнуться от этих мыслей, как от назойливой мухи или дотошного писклявого комара, не дающего заснуть в райскую летнюю ночь, временно заменить в этих целях окружающие серые декорации новыми, цветными, тропическими, после чего вернуться в колею. Но есть и те, кому не по силам совершить это спасительное движение, кто засыпает и просыпается с этим чувством, кого оно в итоге способно свести с ума. И кажется, что все остальное на свете не имеет совершенно никакого значения. Это самая настоящая одержимость. Нет, конечно, случаются и благоприятные периоды. Вот вспомнить, например, Ривьеру…

Мимо него просеменил старый, тяжело дышащий таксик, а мгновение спустя пронеслась шумная ватага детворы, преследующая незадачливого беглеца.

Нежин пошарил рукой в кармане пальто, затем извлек оттуда маленький красный циферблат наручных часов (он не выносил сдавливающего охвата на запястье), посмотрел на него. Стрелки показывали начало двенадцатого. Он сунул часы обратно в карман, подумал, что пора бы возвращаться, пока домашние не разволновались. Свернув с небольшой тенистой тропки, вышел на другую, перпендикулярную главной аллее парка. Невдалеке назойливо замаячил вазон.

– Наверняка идея установить здесь эту безвкусицу принадлежала Кардецкому, – подумал Нежин, касаясь рукой холодного белого мрамора, – этому недалекому вояке, мало что смыслящему в материях прекрасного и постоянно выставляющему себя на посмешище. Весьма распространенное явление – преподнесение собственного невежества под знаменем кустарной добродетели. Для некоторых это диагноз. Кстати, весьма распространенный. А если взять и копнуть глубже? Сколько наберется таких, как он…

– Нежин! Вот те на! – тяжелая рука обрушилась на плечо Нежина, вмиг прерывав его размышления относительно уродливого вазона. Он обернулся. Перед ним стоял небольшого роста, полноватый человечек в сером спортивном костюме, уже в летах, утирающий свою блестящую голову с остатками поседевшей растительности на висках и затылке носовым платком. Его довольная красная физиономия с упрятанными в аккуратно подстриженные бачки оспинами расплылась в широкой, совершенно идиотской улыбке. Кириллов не сводил с Нежина своих маленьких, глубоко посаженных поросячьих глазок. В глазках играл огонек. Очевидно было, что толстяк находился в приподнятом настроении.

– Что же заставило такого луженого прагматика, как ты, забрести в это прибежище плаксивых юнцов? Уж никак роман собрался состряпать? Или стишки какие? – насмешливо бросил он, и Нежина тут же обдало едким чесночным зловонием. Кириллов протягивал ему свою пятерню.

Нежин пропустил мимо ушей колкость Кириллова и теперь удивленно смотрел на свою руку, сотрясаемую тяжелым рукопожатием. Чесночное зловоние и не думало испаряться.

– Как раз думал, целесообразно ли тревожить вас сегодня по рабочим вопросам, Юрий Петрович, все-таки воскресенье, – с неохотой выдавил из себя Нежин. Он потупил взгляд и смотрел куда-то в сторону.

– Ну раз тебе представился такой случай – валяй, – ответил ему толстяк, пытаясь прикурить папиросу от трепетавшего на ветру спичечного огонька.

Нежин в общих чертах доложил Кириллову о бесплодной встрече с Гнилорыбовым, зазнавшимся писакой со снобистскими замашками, о переговорах с Мещаниновым, владельцем развивающейся торговой книжной сети. Он всерьез заинтересовался романом Худякова и предлагал за него довольно солидные деньги.

Кириллов молча слушал, попеременно то глубоко затягиваясь сигаретой, то выпуская изо рта тугую струю сизоватого дыма. На его лице можно было прочесть смесь презрения с брезгливостью. Он докурил свою папиросу, не глядя, запустил окурок куда-то в сторону и завершил ритуал тем, что сплюнул под ноги.

– Послушай, – сказал Кириллов крайне серьезным тоном, – завтра обязательно зайди. У меня есть кое-что для тебя. Ты слышал о Нечаеве?

– Нет, а должен был? – немного растерялся Нежин.

– Значит, нет. Ну да ладно, все подробности завтра, не будем торопиться. Кстати, насчет Гнилорыбова: он перезвонил мне сразу же после вашей встречи. Я не знаю, в каком ключе ты вел с ним диалог, но он был в бешенстве, закатил настоящую истерику, кричал в трубку и все такое. И мне пришлось все это выслушивать от какого-то зеленоротого…

– Я не сдержался и заметил, что, будь я его однофамильцем, непременно взял бы себе какой-нибудь псевдоним, в крайнем случае девичью фамилию своей прабабки.

– Мне стоило немалых трудов уговорить его приехать сюда, для того чтобы побеседовать лично со мной, – Кириллов повысил голос, тыча в Нежина коротеньким указательным пальчиком. – Сдается мне, Нежин, что ты совсем дурак, раз так и не понял, что это за рыба.

– Его фамилия как раз дает четкое определение! Какие бы деньги ни был готов заплатить его отец, для которого так важно, чтобы опусами сына заинтересовался хоть кто-то, ни один действительно чего-то стоящий рецензент не согласится марать свое имя ради случайного гонорара, – заметил Нежин. – Ведь это полная бездарность!

– Нежин, да ты никак искренне ратуешь за современную словесность! Ну тогда тебе прямая дорога в литературный кружок! Хотя, помнится, ты это уже проходил, – на лице Кириллова заиграла вызывающая самодовольная усмешка.

– Когда он приезжает? – поинтересовался Нежин.

– Он уже здесь. Выехал незадолго до тебя, сейчас снимает номер в «Арто» по моей рекомендации. Завтра у меня назначена с ним встреча, так что будь любезен, если случайно ваши пути вдруг пересекутся – постарайся ничего не испортить.

Нежин засунул руки в карманы пальто и уставился на Кириллова.

– Эй, да не смотри ты на меня так, а то просверлишь насквозь, – гоготнул Кириллов и дружески хлопнул Нежина по плечу. – Не забудь про то, что сказал. Завтра жду у себя.

Маленький полноватый человечек, подпрыгивая и пританцовывая, засеменил прочь.

Нежин тяжело опустился на первую попавшуюся скамейку. Он вновь посмотрел на выловленные из кармана часы, которые сообщили ему о том, что полдень уже начал законно властвовать. Он оглянулся по сторонам: слева от него пожилая женщина в синей шерстяной накидке торговала жареным миндалем, на соседней скамейке, склонив голову над бережно покоившимся в руках дешевым бульварным романом, клевала носом немолодая дама в нежно-кремовом пальто и такого же цвета элегантной шляпке. Прямо напротив него, на дорожке, вырисовывал прутиком на песке витиеватые узоры ясноглазый смуглый мальчишка на вид лет пяти. Вокруг, обнявшись, неспешно прогуливались влюбленные пары, лавируя между неугомонными туристами. Воскресный день был в разгаре.

Нежин, крякнув, неуклюже поднялся со скамейки. За его спиной трепетали невысокие молодые березы, чья золотая листва, казалось, вот-вот зазвенит в порывах строгого осеннего ветра. Он подумал, что неплохо было бы забежать в какой-нибудь цветочный киоск за букетом для Томы, но, остановившись на кульке соленого миндаля, зашаркал в сторону внушительных чугунных витых ворот, влажно чернеющих на фоне дождливого серого неба.

3

«Миллион» с момента своего основания уютно расположился в одном из старейших районов города, занимая целиком трехэтажное, с виду ветхое здание, богатое своей историей. Дом много раз менял владельцев, среди них были два издателя, директор известного лицея, дочь банкира, всевозможные князья и их потомки, помимо этого здесь размещался военный комиссариат, телеграфная компания и даже министерство печати. Фасад, являющийся ярким примером архитектуры раннего модерна, украшали небольшие витражные окна, придававшие зданию несколько скорбный оттенок. Главной же изюминкой был разноцветный витраж, расположившийся прямиком над центральным входом, созданный в одной из лучших мастерских Вале легендарным Эрнестом Дето.

Третий этаж здания делили между собой приемная Кириллова и его личные апартаменты. За внушительным лакированным бюро, ровесником эпистолярного жанра, сидела уже давно немолодая Елена, секретарь Кириллова. Поправляя постоянно сползающие на нос очки, она пыталась разобраться с входящими письмами. Справа от нее на высоком кожаном табурете в ожидании Кириллова нетерпеливо крутился отталкивающей наружности молодой человек. Его беспокойные близорукие глаза были надежно защищены толстыми линзами в громоздкой черепаховой оправе, а щегольски начесанный кок раздражал идеальностью своей формы. На нем были обтягивающие серые клетчатые брюки модного этим летом фасона, на болтающихся ногах красовались коричневые замшевые мокасины, расстегнутая же на груди пестрая свободная рубаха служила завершающим штрихом в создании праздного и довольно бестолкового образа. Короткое кашемировое пальто отдыхало на вешалке слева. Красный подбородок посетителя кричал о том, через что ему пришлось пройти пару часов назад перед зеркалом в ванной комнате, на шее красовался созревающий фурункул.

Облик молодого человека не вызывал ничего, кроме чувства здоровой брезгливости, его манера поведения – ничего, кроме отвращения.

– Ведь договаривались же на одиннадцать, – гнусаво пожаловался приемной Гнилорыбов, – а уже почти половина двенадцатого.

Он извлек из кармана брюк пачку сигарет, вытащил одну, прикурил.

– Здесь не курят. Будьте так любезны, затушите сигарету, – секретарь строго посмотрела на него поверх очков.

– И кофе здесь тоже не подают, – Гнилорыбов глубоко затянулся, пустил изо рта пару сизых колечек и демонстративно затушил сигарету о никелированную ножку табурета.