Чтение онлайн

Итак, остается много открытых вопросов, но наше положение выгодно отличается от позиции отдельных хронистов, предлагающих свои скудно обоснованные мнения, так как у нас в руках гораздо большего фактического материала по этому столь отдаленному от нас по времени криминальному делу. В истории с кораблем, вытащенной на свет ради оправдания Ричарда, и в истории, приводимой арабскими источниками, обвиняющими Салах ад-Дина, имеются противоречия, но ведь иначе и быть не могло. Наконец, если спросить себя, имеются ли какие-нибудь веские аргументы против предположения о соучастии Ричарда в смертоубийстве, надо признать, что таковые отсутствуют, более того, некоторые даже утверждают, что оно напрашивается само собой. И эти общие посылки не так просто нейтрализовать обстоятельствами, бросающими тень подозрения на Салах ад-Дина. Но главная причина, не позволяющая полностью исключить причастность Ричарда к убийству Конрада, заключается в факте признания его королем. Этот взгляд на события, в котором скрывалась возможность с соблюдением приличий отодвинуть в сторону Гвидо и расчистить путь к власти Генриху в условиях, когда в противном случае после смерти Конрада уже коронованный Лузиньян, разумеется, стоял бы все же вне конкуренции, странным образом никогда не причинял неудобств биографам Ричарда. И хотя ему приписывали явно выраженную импульсивность, никто не удивился, видя, как он делает резкий поворот, который, если он предполагался всерьез, должен был свидетельствовать о хладнокровном политическом рационализме. Смена фронта была абсолютно необходима, и только таким образом можно было избежать междоусобицы в христианском лагере и общей катастрофы, все же данный выход из положения был не только трудноосуществим в психологическом плане, но и совершенно противоречил тем чертам Ричарда, которые он обычно проявлял по отношению к своим врагам. Хоровые дифирамбы его великодушию, как представляется, не совсем отражают реальность. Это всего лишь дань представлению о рыцарской добродетели, которой его наделяют при первой представившейся возможности, тогда как можно привести массу примеров, когда его поведение по отношению к Филиппу и всем, кто принадлежал к его приверженцам, — а Конрад Монферратский, несомненно, был одним из интимных его друзей, — отличалось страстной ненавистью. Всю свою жизнь он заключал тактические союзы, которые считал необходимыми: пусть с самим Филиппом или даже Генрихом VI, но он мог делать это в надежде, что придет час реванша, и судьба в этом смысле была к нему благосклонна. В Святой Земле подобной перспективы, видимо, не намечалось. Как только он покинул бы Палестину, у него не осталось бы больше эффективных средств политического воздействия, поскольку само расстояние исключало бы политическое вмешательство. Признать Конрада королем практически означало бы не только предать забвению и простить этому человеку все то, что он уже учинил и собирался учинить, но еще своими руками вознести французскую политику к вершинам славы на долгие времена, а под собственной жизнью вывести отрицательное сальдо. А ведь то, что он ставил себе в качестве задачи, — крестовый поход, его крестовый поход, — и была та цель, стремление к которой отнимало у него большую часть сил в последние годы жизни. И он, должно быть, знал, что о нем всегда будут судить по тому, насколько он справился с этой задачей. Огромные расходы и усилия — неужели все это было потрачено лишь для того, чтобы подсадить в седло какого-то там Конрада Монферратского, человека, который только и делал, что мешал ему осуществлять цель жизни и не сделал ни малейшего движения ему навстречу? В свое время он решился начать борьбу до победного конца с отцом, так как тот отказался признать его наследником престола, что можно было бы еще стерпеть, если бы Ричард оставался дома, но с чем нельзя было смириться, поскольку он хотел идти в крестовый поход. Так, по крайней мере, в глазах современников, он превратился в «отцеубийцу», чтобы сделать этот поход для себя реальностью, и теперь его результатом должно было стать вручение короны его злейшему врагу? Одно дело — политическая необходимость, совсем другое — эмоциональная возможность действовать в соответствии с ней. Ведь он еще не попал в хладнокровно расставленные Конрадом силки, у него еще были деньги и власть, и необратимый шаг был неизбежен. Против него были лишь моральные сомнения, от которых легко можно было бы избавиться с помощью аргументов о самозащите и казуистического толкования понятия вины.

Итак, каково же могло быть участие Ричарда в смерти Конрада, если таковое вообще можно предположить? Имеется одна гипотеза, учитывающая все более или менее примечательные обстоятельства, даже его столь лихо пущенные в оборот заверения в невиновности, и доказывающая, если не его виновность, то, по крайней мере, соучастие. Установлено, кто были убийцы и по чьему приказу действовали ассасины. Уже это само по себе делает вину инспиратора относительной. В качестве последнего можно представить и Салах ад-Дина который, при определенных условиях мог сделать заказ на убийство. И такое условие, каким бы маловероятным оно ни казалось, наступило: Ричард признал Конрада королем. Теоретически, он мог поступить так только потому, что догадывался, какой механизм при этом запускает в ход. И Ричарду совершенно не было необходимости использовать тех двоих вертевшихся вокруг Конрада ассасинов; достаточно было бы, чтобы вездесущие шпионы Ричарда, завербованные из местных жителей, оказались более наблюдательными, чем окружение Конрада и вскоре узнали, что делают в Тире эти два столь ревнивых в новой вере араба, И как только их раскусили, совершенно нетрудно уже было догадаться, в чьих интересах они здесь шпионили. Самого тихого намека от одного из партнеров по переговорам из партии аль-Адила было бы достаточно, чтобы подозрение превратилось в уверенность. Ричард без устали пропагандировал мир, и эмиры Салах ад-Дина тоже больше не хотели войны, продолжение которой сулил альянс с Конрадом. Проблем хватало и в других частях государства, тем более, что все более актуально стал звучать вопрос о престолонаследии. Будущий султан, аль-Адил, сделал в свое время ставку на Ричарда, и хотя брачный проект не осуществился, Конрад мог все же быть его врагом, и еще потому он мог стать на сторону Ричарда, что в сильной позиции его он мог усмотреть гарантию того, что Конрад никогда не станет королем. Разглашение тайны, случившееся по причине внутренних политических разногласий, Ричарду удалось компенсировать тем, что он пошел на признание Конрада, хотя сделал это только затем, чтобы окончательно с ним покончить. Во всяком случае, с учетом описанных случайностей и невероятностей, лично мне какая-нибудь тонкая интрига представляется более вероятной, чем пошлое предположение о невиновности.

Некоторые склонны проводить здесь параллель с его предательством отца. В отличие от своего брата, часто и без особого труда менявшего союзников, Ричард прибегал к этой возможности только как к последнему выходу из совершенно безнадежной ситуации. Его причастность к смерти Конрада, быть может, также относилась к реализации последнего выхода, и его нельзя рассматривать как бездумное устранение препятствия штурмом. В борьбе с отцом он отстаивал свое законное право, домогался утверждения своего права на трон. И он, должно быть, также считал, что имеет право распоряжаться иерусалимским престолом. Отцу он не уступил: не пожелал ни жениться на Алисе, ни отказаться от участия в крестовом походе, так как эти решения нельзя было бы отменить, и самые злокозненные интриги вокруг Алисы сводились к попыткам лишить его власти. Его отец устроил все таким образом, чтобы престолонаследие в Англии зависело от руки французской принцессы. Конрад реализовал свои притязания на престол исключительно путем нарушения права, разыграв юридический фарс «развода», что едва ли удалось бы ему с такой легкостью без поддержки французов. И теперь та же самая партия, которая способствовала скандальному аннулированию брака и досаждала ему своим кандидатом, неутомимо обвиняла его самого перед всем миром в разрыве помолвки с Алисой. И стоит ли после всего этого удивляться тому, что он в итоге не пожелал уступить этой стороне без боя?

Вернемся к хронологии событий. С окончанием внутренних разногласий и приходом весны возникли предпосылки для нового крупномасштабного военного наступления. После взятия 22 мая 1192 года ад-Дарума, опорного пункта врага на коммуникациях между Сирией и Египтом, на южном побережье Палестины, для армии крестоносцев больше не оставалось серьезных целей. И перед армией, к которой через день после падения этой крепости присоединились граф Генрих с местными войсками и граф Бургундский с французами, вновь встал вопрос о дальнейшей стратегии. Общее мнение осталось неизменным, мы уже знаем аргументацию и результаты дискуссии. Но обратимся, однако, на какое-то время к Амбруазу, нашему самому компетентному главному свидетелю по части внешних событий, и попробуем проследить за поведением Ричарда в этом деликатном вопросе. В конце мая, когда армия шла в северном направлении от ад-Дарума на Иерусалим, с вестью из дома прибывает вице-канцлер Иоанн Аленсонский. Он приносит новости о происках Филиппа и Иоанна, которые, оказалось, требовали возвращения Ричарда домой. Армия терялась в догадках: неужели он уедет? или останется? Естественно, Ричарду никак нельзя было уезжать, ведь о перемирии пока что можно было только мечтать. В упорных переговорах ему еще предстояло доказать, что он никогда бы не посмел поспешным возвращением поставить под угрозу все территориальные завоевания. Но за несколько недель до этого, после известий, привезенных 15 апреля приором Херефордским, Ричард публично объявляет о своем возвращении и переходит на сторону Конрада. Своим людям он предоставляет право выбора — возвращаться с ним или оставаться, — и все единодушно отвечают: если он не даст стране приемлемого для всех короля, то никто не останется. В бесспорных кандидатах на королевский престол недостатка не было, но они никогда, конечно же, не стали бы короноваться, и французская верхушка и бароны Ричарда собрались на совет, на котором было решено, что они в любом случае, независимо от того, останется король или уедет, предпримут осаду Иерусалима. Сообщение об этом решении было встречено всеобщим ликованием. Его разделяли все, сообщает Амбруаз, за исключением Ричарда, который мрачно сидел на своем ложе. И на следующий день он был задумчив и молчалив, что было и не удивительно, так как армия все еще горела желанием наступать и он, видимо, опасался оказаться в ситуации, когда его отстранили бы от руководства. И под это настроение появляется каплан Вильгельм Пуатьерский, который собирается убедить короля в необходимости избрать Иерусалим военной целью из религиозных и моральных побуждений, но Ричард только молчит в ответ. Заговорил он лишь на следующий день. Ему, должно быть, стало ясно, что на повестке дня уже стоит вопрос не о том, чтобы осуществить что-нибудь, но лишь о том, чтобы предотвратить катастрофу и попытаться сохранить завоеванное. И хотя его собственные планы еще только предстояло вынести на открытое обсуждение, он, должно быть, почувствовал, что его египетский проект заранее обречен. На следующий день он объявляет, что остается, и даже до следующей Пасхи, это должно было стать известно Салах ад-Дину, и еще, что пойдет на Иерусалим. Дальнейший поход был отмечен проявлениями истинно христианского поведения, деятельной любви к ближнему — со стороны военачальников к бедным. II июня они вновь оказались в Байт-Нубе, где разбили лагерь. Местный аббат вынес кусочек настоящего креста и началось страстное моление с обильными слезами. Тем временем Ричард посылает к морю Генриха Шампанского, чтобы привести отставших. А время идет. Выезжая в разведку и преследуя врага, который с еще большей злостью досаждал христианскому войску, Ричард однажды подъехал к Иерусалиму. Амбруаз утверждает, что, когда Ричарда и его рыцарей увидали из города, там возникла ужасная паника, так как решили, что пришла вся армия, а у Баха ад-Дина можно даже прочитать, что тогда у Салах ад-Дина, похоже, едва не случился нервный срыв. Но волнение было напрасным. Когда в армии его все стали расспрашивать, почему они не подходят к городу, Ричард объявил, что осада Иеру салима невозможна, причем обосновал свое мнение и заявил французам, что ему доподлинно известно, почему те непременно хотят толкнуть его на эту авантюру. Затем он предложил назначить комиссию из двадцати человек, в состав которой должны были войти представители рыцарских орденов, местной армии и французского контингента и которая должна была решить, осаждать ли Иерусалим, или двигаться на Каир, Бейрут или Дамаск. Об этом сообщает также Баха ад-Дин, но называет другую цифру. Как полагается, было объявлено, что выводы комиссии будут обязательны для всех, но, когда было принято решение в пользу Египта, французы заявили, что не подчинятся. Напрасно Ричард пытался их переубедить, заверяя, что его флот, стоящий в Акке, готов подвезти снаряжение и продовольствие, что можно идти все время вдоль побережья и что он дополнительно наймет 700 рыцарей и 2000 пехотинцев, что примерно соответствовало численности французского контингента. Нам ничего неизвестно о том, как отнеслась к его предложению его собственная армия, но, во всяком случае, только своими силами осуществить подобную операцию, видимо, не представлялось возможным. Но и рьяные защитники похода на Иерусалим, похоже, оказались припертыми к стенке. Главнокомандующий забастовал — он объявил, что хотя и пойдет вместе со всеми на Иерусалим, но командовать армией отказывается. Представителей его армии вызвали в шатер иоаннитов, где они должны были объяснить, как они могли бы посодействовать осаде Иерусалима. Это не только указывает на наличие в его собственных рядах сторонников осады Иерусалима, но и на наметившиеся проблемы с выплатой жалования английским королем. Из этого тупика, когда Амбруаз уже был убежден в безвыходности ситуации, вывести мог только какой-нибудь толчок извне. И эту роль отвели простому статисту — так на сцене появляется «шпион Бернхард». Он объявляет, что из Египта приближается караван и указывает, где его искать — в двух днях пути на юг, возле «круглых водосборников». С появлением еще нескольких лазутчиков сцена оживляется, и взгляды основных действующих лиц устремляются в новом направлении: Ричард тут же объявляет о своем решении напасть на караван и предлагает герцогу Бургундскому составить ему компанию. Тот соглашается принять участие со своими людьми в обмен на обещание третьей части добычи. Оно и понятно: успех этому отвлекающему маневру был обеспечен простой нехваткой денег у союзника. А речь шла об огромном караване, и, соответственно, велик был соблазн. 24 июня произошло нападение, которого не смог предотвратить Салах ад-Дин, хотя и был предупрежден. Оно принесло огромную добычу, — в руки победителей попали все сокровища Востока. 29 июня Ричард вновь в Байт-Нубе; обоз армии разрастается до невиданных размеров благодаря великому множеству пригнанных верблюдов и других вьючных животных, что начинает превращаться в обузу для христианской армии и дает Салах ад-Дину пищу для волнений: а не занялись ли христиане всерьез подготовкой к нападению на Египет. Одно место у Баха ад-Дина доказывает, что ему было хорошо известно о тогдашних намерениях Ричарда. 4 июля армия начала отходить из Байт-Нубы к Рамле. Тактика проволочек привела к тому, что у сторонников похода на Иерусалим иссяк почти весь боевой пыл, и оказалось, что они были способны к решительным действиям только на словах. Герцог Бургундский подал сигнал к ниспровержению героев с пьедесталов, пустив в оборот пасквильную песню о Ричарде, который ответил ему той же монетой. Деморализованная, разочарованная и озлобленная, но все еще организованная армия возвращалась к побережью. Французы окончательно распрощались с остальной армией крестоносцев и с тех пор покидали Акку только в направлении дома. Ближайшей военной целью, которую теперь наметил себе Ричард, стал Бейрут. Эта мелкая операция на севере, представляла собой попытку восстановить сообщение между королевством Иерусалимским и графством Триполийским, и как таковая была еще не лишена смысла.

На это время приходится интенсивная фаза переговоров, было признано полезным, что отход от подступов к Иерусалиму удачно компенсировался успешной операцией по захвату каравана. И снова самым надежным из источников по этому периоду выступает Баха ад-Дин. Мы получаем представление о жестокой борьбе, причем позиции противников описываются со всеми подробностями. Теперь речь идет не о том, чтобы обмануть противника с помощью грандиозных проектов и блефов, но о дипломатической малой войне за каждую пядь земли. При этом партнеры по переговорам выступают как совершенно достойные противники, осознающие свои преимущества и хорошо разбирающиеся в ситуации. Салах ад-Дин «гибок и великодушен», когда речь заходит о незначительных уступках, но непоколебим как скала в том, что касается основного; и Ричарду приходилось отказываться от своих требований, что он и делал, не упуская при этом все же ни одной возможности получения за это какой-нибудь компенсации. Иногда это принимало форму учтивой просьбы о парочке деревень, за которые он был готов несколько умерить свою гордыню. Его дипломатическое отступление было организованным, тогда как в упрямом отстаивании ставших нереальными требований таилась опасность бесполезного разбазаривания того времени, в течение которого его армия все еще представляла собой какую-нибудь угрозу, и можно было в итоге потерять все, что было приобретено во время марш-броска на юг. Настроение у Салах ад-Дина было далеко не пораженческое. Но и он ходил по краю пропасти, и не только из-за возможного выхода его войск из повиновения, но — как впоследствии с чувством благодарности за счастливую волей небес дарованную отсрочку, заметит Баха ал-Дин, — и потому, что дни его были уже сочтены. В итоге ни одна из сторон не выторговала себе особых выгод, договор полностью отвечал реальной военной ситуации.

Сразу же после отхода из Байт-Нубы Ричард возобновляет переговоры, причем до середины июля основным камнем преткновения является вопрос о разделе Иерусалима, что соответствовало мартовскому положению дел. Тогда, среди прочего, речь шла о владении цитаделью и соответствующими главными святынями, Церковью Гроба Господнего и Пещерной Часовней, причем не было ясности в том, будет ли при разделе жилой части города все еще соблюдаться фиктивный брак и тем самым требование о полном отделении. Теперь, в июле Салах ад-Дин без обиняков дал понять, что его уступки в отношении Иерусалима будут ограничены предоставлением права свободного посещения города паломниками, Еще он потребовал срыть Аскалон, Газу и ад-Дарум, 19 июля Ричард отклоняет требование в отношении Аскалона, но отдает приказ о сносе укреплений ад-Дарума. Салах ад-Дин вновь берется за оружие, нападает на Яффу и овладевает ею, хотя и ненадолго. Тем не менее своими действиями ставит под сомнение возможности христиан удержать за собой этот город, предлагая гем удовольствоваться куском побережья между Тиром и Кесарией. Но Ричард и не думает отказываться от Аскалона — он превозносит благословение мира, который наступил бы, если бы все зависело только от него, после чего он смог бы вернуться домой, в противном же случае, готовый ко всему, он останется в Святой Земле. Ричард предлагает графу Генриху установить нечто вроде ленных отношений, что по существу напоминало брачное предложение, и даже объявляет о взятии в лен Аскалона и Яффы со всеми вытекающими отсюда последствиями. Он, возможно, в конфиденциальной беседе даже признался, что султан наверняка оставил ему Аскалон, чтобы не подмочить его репутацию, так как в любое время мог бы без труда выбить оттуда его небольшой гарнизон. Короче, он не брезговал никакими уловками, лишь бы сохранить за собой город, который Салах ад-Дин в свое время разрушил и который он восстанавливал своими руками. Учитывая его важное стратегическое значение для Египта, Салах ад-Дин уже шел на уступку в том, что не настаивал на его возвращении, а был согласен на то, чтобы данный район, после разрушения всех укреплений, стал нейтральной зоной. Когда 28 августа смертельно больной Ричард, которому донесли об угрожающем положении Яффы, наконец отказался от Аскалона, он тут же потребовал взамен Рамлу и Лвдду, на выделение которых Салах ад-Дин в итоге согласился, хотя Говден сообщает о денежной компенсации. Во всяком случае на глазах крестоносцев Аскалон был разрушен мусульманскими войсками. В переговоры было вовлечено большое число посредников. Так мы слышим о посредничестве Абу Бакра, камергера аль-Адила, к которому Ричард питал особое доверие; одновременно он устанавливает связи с аль-Маштубом, с тем самым, уже получившим свободу комендантом Акки; но упоминаются также и особа, приближенная к сыну Салах ад-Дина, аль-Азизу, и высокопоставленные мамелюки. Баха ад-Дин сообщает, что известие о достижении окончательного соглашения было встречено радостно обеими сторонами. Оно отражало такую ситуацию, в которой ни один из противников не мог победить другого. Но равновесие сил в конечном счете держалось исключительно на авторитете Ричарда. Последний военный козырь остался у него, но обстоятельства победы должны были бы лишь облегчить ему отказ от Аскалона.

В конце крестового похода перед нашими глазами разворачивается настоящий героический эпос, сходно отображенный очевидцами обеих сторон. Помимо Амбруаза, подробное изложение событий можно обнаружить и у Коггесхэйла, ссылающегося на поименованных и упоминаемых Амбруазом свидетелей, тогда как Баха ад-Дин заверяет, что драматическая высадка короля происходила у него на глазах. Кроме этих основных источников, краткое изложение случившегося передают нам Говден, Дицето, Сикард и тексты Эракл-«Эрнуль», и даже в таком отдаленном источнике, как «Зальцбургские Анналы» событию этому посвящена далеко не краткая запись. В числе многих подробностей становятся известны имена членов королевской свиты, дата и даже день недели, в который состоялась битва за Яффу. Амбруаз вспоминает, что именно в субботу утром король высадился на берег, и он не ошибается: в ночь с пятницы, 31 июля, на субботу, 1 августа, королевский флот, три дня шедший сюда из Акки из-за скверной погоды, стал на якорь у города, но на некотором расстоянии от берега. На рассвете взору открылась печальная картина. Они пришли слишком поздно: город уже пал, а берег усеян неприятелем, так что атаковать было бессмысленно. Поскольку одновременно с флотом отправилась и сухопутная армия под началом Генриха Шампанского, у Ричарда практически не было лошадей. Но войска Салах ад-Дина отрезали крестоносцам путь у Кесарии, и к Ричарду удалось впоследствии пробиться лишь небольшому отряду во главе с Генрихом. Этим и объясняется до смешного малая численность коней у Ричарда, названная летописцами. Если верить Баха ад-Дину, которого меньше других можно заподозрить в бахвальстве, у Ричарда было от девяти до семнадцати рыцарей на лошадях и от 300 до 1000 пехотинцев, которые были распределены по 50 кораблям, из которых 15 оказались галерами. Таким образом, можно сказать, что в его распоряжении находилась практически одна пехота, в рядах которой, конечно, были отменные арбалетчики — генуэзцы и пизанцы. Если не считать французов, участие в общей спасательной операции вновь объединило представителей всех национальностей. Корабли стояли на рейде, и велось оживленное обсуждение сложившегося положения — казалось, Ричард был мало склонен чрезмерно рисковать, поскольку еще не было ясно, в чьих руках находилась цитадель.

Но перенесемся на берег и вернемся несколько назад. За неделю до этого, предприняв контрнаступление, Салах ад-Дин осадил Яффу. На следующий день, 31 июля, город был взят, что сопровождалось грабежами и убийствами, но остатки гарнизона укрылись в цитадели. Поскольку Ричард, который как раз собирался выступить из Акки в Бейрут, был немедленно извещен о приближении Салах ад-Дина, защитники не теряли надежды на помощь. Конечно, предусмотрительно велись переговоры об условиях капитуляции, — получить приемлемые условия от Салах ад-Дина, несомненно, было гораздо легче, чем от Ричарда, — но страсть к мести и алчность мусульманских ратников серьезно затрудняла султану их осуществление. В предрассветных сумерках 1 августа звуки горнов с кораблей заставили Салах ад-Дина поторопиться. Он посылает комиссию под руководством Баха ад-Дина для описи имущества цитадели. Засевший в ней гарнизон с растущей тревогой ждал, когда же наконец, высадится Ричард, и, опасаясь кровавой бани в случае штурма, готовился уже к сдаче. Коллега Баха ад-Дина приказывает высечь несколько своих недисциплинированных солдат, мамелюки султана отобрали у мародеров ценную добычу, взятую христианами при нападении на караван и свезенную в Яффу — за короткое время она уже не первый раз меняла своих владельцев. И тогда арабский хронист неожиданно видит, как вперед вырывается красная галера короля с такими же красными парусами, и становится очевидцем высадки. Он спешит к шатру своего господина, чтобы доложить ему о случившемся — в этот момент тот заносил перо, чтобы подписать грамоту о помиловании и передать ее находившимся подле него христианским посланникам. После того, как ему нашептывают о случившемся, он откладывает в сторону грамоту и заводит беседу, чтобы отвлечь внимание присутствующих, но уже через несколько секунд все увлекает за собой вихрь панического бегства, и ему ничего не остается, как узаконить отступление своим приказом. Как признается Баха ад-Дин, султан вовсе не рассчитывал на то, что противнику удастся высадиться на берег, — на стороне мусульман было значительное численное преимущество.

Что же побудило Ричарда ринуться в столь стремительную атаку? Согласно Амбруазу и Баха ад-Дину, из цитадели в море прыгнул гонец, чтобы известить короля о том, что крепость еще в руках христиан. И тогда, как мы узнаем, Ричард, без ножных доспехов первым прыгает по пояс в воду, чтобы под прикрытием арбалетчиков повести своих людей на штурм. Враг был смят поистине викинговским напором. И как только удалось захватить крошечный плацдарм, сразу же на нем выросли баррикады, чтобы обеспечить дальнейшую безопасную высадку. Орудуя мечами и секирами, крестоносцы ворвались в город. В тот же миг на крепостной стене взвился боевой штандарт Ричарда, что послужило для гарнизона сигналом к вылазке. Крестоносцы обращали в бегство или убивали поглощенного поисками добычи врага, и в два счета город был отвоеван. После этого, на том же самом месте, где был разбит шатер Салах ад-Дина при осаде, Ричард приказал поставить свой собственный, затем вновь явил миру образец кротости, убеждая пригнанных к нему бывших мусульманских партнеров по переговорам в целесообразности заключения мира, при этом он говорил о своем глубоком уважении к Салах ад-Дину и своем восхищении им. Переговоры, по утверждению Баха ад-Дина, он вел полушутя-полувсерьез, поинтересовавшись, почему султан убежал, ведь сам-то он вовсе не собирался воевать, свидетельство чему — его корабельные сандалии. Ричард передает привет султану, заклиная его поскорее положить конец этой бессмысленной для них обоих войне и обещая со своей стороны хранить мир. Миролюбивые тона были как нельзя кстати, поскольку стены Яффы были разрушены, на ее улицах невозможно было находиться из-за смрада разлагающихся трупов, а армия Ричарда, даже после пополнения ее приведенными Генрихом частями, по сравнению с вражеской все еще оставалась крайне малочисленной. Как удалось бы защититься этому лагерю, в котором Баха ад-Дин мог насчитать только десять шатров, если бы враг вернулся? Ведь первый успех — это не окончательная победа, поскольку мусульманская армия еще стояла поблизости и Салах ад-Дин не отступил бы, не попробовав выступить против врага еще раз. Но Ричард был вынужден ждать, если желал, чтобы его действия имели смысл.

На рассвете 5 августа удалось предотвратить нападение на лагерь, но его все-таки удалось окружить. Наши корреспонденты, Амбруаз и Коггесхэйл, подчеркивают серьезность положения, при этом сообщают, что король произнес речь, чего обычно никогда не делал: они пришли сюда как крестоносцы, чтобы умереть, бегство невозможно. Поэтому они должны дорого продать свою жизнь. Коггесхэйл даже слышал, как Ричард одному своему камергеру, который некстати расхныкался по поводу того, что в город ворвались турки, пригрозил смертью на месте, если тот не возьмет себя в руки, и еще он приказал под угрозой смертной казни теснее сомкнуть ряды. Несомненно, это было в его духе, равно как и обещание щедрого вознаграждения; в свое время, как сообщает Амбруаз, он уже грозил повесить команды кораблей, если те упустят добычу, захваченную при нападении на мусульманские транспортные суда под Аккой. Правда, это привело лишь к тому, что от смертельного страха рулевые попрятались на несколько дней на своих галерах, стоявших под Яффой, откуда Ричарду пришлось их вытаскивать. Тактическая концепция, которая при нехватке конницы все еще обеспечивала победу, заключалась в следующем: пехотинцы первой шеренги опускались на колени, упирали щиты в землю и выставляли вперед копья, в то время как в амбразуре, образованной двумя пехотинцами согласованно действовали два арбалетчика — пока один заряжал, другой стрелял. Когда первая волна турецкой конницы, наткнувшись на эту преграду, остановилась и повернула вспять, Ричард, по словам Коггесхэйла, рассмеялся и презрительно выкрикнул им вслед: «Ну, что, разве я вам не говорил!» Разумеется, после отражения первой атаки шансы на победу возросли, но прежде чем Ричард сумел бросить свой малочисленный рыцарский отряд в атаку, наступил вечер. Описывая битву за Яффу, Коггесхэйл четырежды сравнивает Ричарда со свирепым львом. По мнению Амбруаза, именно здесь Ричард одним ударом меча снес закованному в латы эмиру голову и отрубил руку, после чего вокруг него образовалась пустота. Хорошо обрисован, хотя и с вариациями, эпизод, в котором аль-Адил отдает сражавшемуся в пешем строю Ричарду двух коней. Существенным фактором победы стал также низкий боевой дух армии противника. Баха ад-Дин, который к этому времени уже не был очевидцем событий, слышал, как английский король с копьем в руке бросил вызов всему мусульманскому войску, но никто не решился выйти на поединок с ним. Брат аль-Маштуба, видя, как куражится Ричард, отважился порекомендовать своему султану бросить в бой его мамелюков, которые совсем недавно захватили себе богатую добычу в Яффе. Отказ последнего заслуживает особого внимания, особенно если вспомнить тот факт, что вскоре после этого Салах ад-Дин не воспользуется тяжелой болезнью Ричарда, чтобы добиться решительного перелома в войне. С застрявшими в кольчуге стрелами, похожий из-за этого на ежа, въезжает Ричард в сумерках в свой лагерь и одновременно в легенду, несомненно укрепившись в презрении к своим европейским врагам, которым никогда не довелось да и не доведется пережить подобный день.

Точное документированное описание яффских событий позволяет понять определенные составляющие характера Ричарда; помимо всего прочего, мы узнаем, что он никогда слепо не бросался в рискованные авантюры, которые только волей случая могли закончиться благополучно. Хотя известны удивительные подробности, такие как дважды подтвержденный факт атаки в корабельных сандалиях, и еще история у Амбруаза о том, что внезапное нападение на лагерь удалось предотвратить лишь благодаря случайному выходу по нужде генуэзца, которому пришлось-таки разбудить спящих, некоторые совершенно голыми бросились в бой. Правда, маловероятно, чтобы Ричард забыл выставить караул, и, кроме того, войско уже было готово к битве, что предполагало достаточное время для диспозиции. Как доказывает медлительность его высадки в Яффе, Ричард довольно хорошо все взвесил, а именно, что означали бы в данном случае победа или поражение, и решил не упускать единственного шанса, узнав, что цитадель все еще находится в руках христиан. Таким образом, в связи с крестовым походом описание фактов немыслимой отваги ограничено теми эпизодами, где наш хронист передает мнение озабоченной камарильи, что он чаще всего и делает. Можно было бы сказать, что при этом до нашего сведения доводятся неизвестные второстепенные обстоятельства, если неизменно пекущийся о благополучии армии крестоносцев Амбруаз не приходит в ужас от зловеще звучащих второстепенных обстоятельств. То, что в качестве главнокомандующего Ричард действовал ответственно и с неусыпной бдительностью, лишний раз подтверждают именно яффские события. С таким же достоинством он встречал опасности и на политической арене.