Чтение онлайн

— Это правда, — возразил Ричард. — Но ни одна из этих речей не вернула бы их к жизни.

— О, государь, государь! Душой моей клянусь, я вас считаю виновным в смерти маркиза Монферрата.

— Я так и думал! — отозвался король. — И ваше обвинение ничего не прибавляет к моим мнениям, скорее наоборот.

— Значит, вы это допускаете, король Ричард? — спросил эрцгерцог.

Удивление придавало ему особенно глупый вид: его раскрывшийся рот, его ощетинившиеся волосы напоминали орла, запутавшегося в кустах.

— Я далек от того, чтоб это отрицать, — сказал Ричард. — Никогда не опровергаю я никаких обвинений, но и сам никогда никого не обвиняю, пока не приготовлюсь доказать это. Но теперь — другое дело.

— Я должен держать вас в строгой охране, государь, — проговорил эрцгерцог. — Я должен сообщить обо всём моему повелителю, римскому императору.

— Вы в своем праве, Луитпольд, — промолвил король Ричард.

День закончился тем, что короля английского заточили в высокую башню, футов шестьдесят над городской стеной.

Теперь посмотрим, что поделывал наш Мартен Во, который всё вынюхивал море. Вскоре он сделал лучше: он смотрел на него с вершины высокой горы. Оно сверкало вдали в тумане, и ничего ему больше не оставалось делать, как спуститься вниз по речному руслу, которое благополучно привело его в Триест. Оттуда ему удалось переправиться в Венецию, где кабачки были слишком хороши и слишком многочисленны для него. Он болтал про свои злоключения, про свои лопнувшие сапоги, про австрийское пиво, про своего увлекающегося господина, про свой собственный замечательный ум и способность ко всякой верной службе.

А Венеция прежде, как и теперь, была colluvies gentium — стоком народов. Долговязые одинокие арабы шагали по узким улицам или неподвижно дремали у стен набережной. Город был полон бродячих крестоносцев, страшно помятых молодцов, христиан-отступников, мусульман-отступников, покладистых евреев, богомольцев, собирателей святынь во святых местах. Как чума, как зараза, распространилась история Мартена и, к несчастию, далеко не к выгоде Ричарда, невозмутимо пребывавшего в своей башне. Когда иссякли для него все источники благостыни в Венеции, Мартен Во отплыл в Анкону. Там тоже ему оказывали всяческое внимание: он повстречал своего земляка, нормандского рыцаря Жиля де Гердена.

Едва заслышал Жиль, что Ричард заточен в темницу, а Жанны нет подле него, он страшно вспыхнул. Не надо удивляться, что он ничего не знал про дела в Акре: он не был в Акре с французскими войсками, а ходил богомольцем в Иерусалим и оттуда, вместе с Люзиньяном, попал на остров Кипр. Вот он теперь ухватил Мартена за глотку и тряс его, пока глаза у несчастного не выкатились, словно агатовые шары.

— Ну, болван, говори сейчас: где мадам Жанна? Не то я покончу то, что начал! — сказал он грозно.

Но Мартен ничего больше не мог ему сказать: он был мертв. После такого дела, даже в Анконе, приходилось бежать; и Жиль был готов убраться оттуда. Страсть к Жанне, которая никогда не покидала его надолго, разыгралась с такой силой, что ему захотелось непременно разыскать, увидеть её, прикоснуться к ней или умереть. Единственной помехой был король: так надо его отыскать, куда бы ни забился он! Случилось, очевидно, одно из двух: или Ричарду она уж надоела, или он её лишился по каким-нибудь превратностям пути. Могло быть и третье предположение: её умертвили по приказанию королевы. Но он отклонил эту мысль: он был уверен, что Жанна жива.

«Великое дело — смерть, но и она не так велика, как наслаждение обладать Жанной во всей её красе», — рассуждал он.

Он вполне был в этом убежден — и вернулся к двум первым предположениям. Если Жанна надоела королю, тот не постесняется (таков уж он от природы) так прямо и сказать в глаза ему, Жилю. Если же он потерял её, то пусть сидит себе преспокойно в темнице, а Жиль со временем может её найти. Надо только удостовериться. И ещё вот что пришло ему в голову:

«Если он в заточении, в цепях, его убить довольно просто!»

И сердце его тешилось такой прелестной мыслью.

Никакого труда не стоило пройти по стопам Мартена: ясно — Венеция, Триест и вверх по горам до Бломау. Но тут след терялся, тщетно разыскивал его Жиль вдоль и поперек. Этот недогадливый господин по ложным слухам проехал даже в Вену. Но нам нет нужды пересказывать все его странствия. Шесть месяцев спустя после того, как он уехал из Анконы, в лохмотьях, без шляпы, голодный и холодный, он прибыл к крепким башням Граца. Проходя близ городского рва, услышал он чей-то чистый громкий голос:

Он понял, что наконец-то набрел на того, кого искал. Но кто-то ещё, другой, клубочком прижавшись у стены, не спускал с башни своих жадных взоров и видел, как Жиль вдруг остановился, словно оглушенный, хлопнул себя рукой по затылку, потом прислушался и задумался, шевеля челюстями.

Голос оборвался. Жиль повернул обратно и тихонько пошел своей дорогой. Он проскользнул через городские ворота в город. А скорчившийся у стены человек всё ещё пытливо смотрел на него из-под длинных прядей своих всклокоченных волос.

Старец из Муссы, Повелитель всех ассасинов, потомок Али, Полнота Света, Господин тех, что едят дурман, и прочая, и прочая, женился па Жанне и сделал её своей первой женой.

Помимо её телесной красоты, он ценил в ней её скромность, покорность, здравый смысл и ту особенную гордость, которая смиряет обладателя женщины: она, можно сказать, была слишком горда, чтобы даже позволить в себе чванство. Принимая во внимание, что Старец так высоко ценил Жанну, нечего удивляться, что она стала, наконец, его единственной женой.

Вот такого рода жизнь вела Жанна. Ранним утром, когда супруг уходил от неё, она спала ещё часик, затем вставала и шла в баню. Затем в сад фонтанов в её беседку приводили её мальчика. Она часа два или больше проводила с ним: учила его читать молитвы, почитать отца, любить мать и повиноваться ей, уважать волю Господню. В десять часов Жанна кончала завтрак и вместе со своими женщинами садилась за рукоделье. Одна из них споет, другая что-нибудь хорошее расскажет; порой, если госпожа разрешит, они болтают меж собой, то и дело поглядывая на неё, чтобы заслужить от неё похвалу или (очень редко) порицанье. Не было среди её рабынь ни одной живой души, которая не любила бы её, но также и не боялась бы её.