Чтение онлайн

Лишь в конце января показались в морской дали расписные паруса галеры королевы-матери. Её флотилия бросила якорь в гавани; леди сошла на берег. Два свидания было у неё — с сыном и с Жанной; она не пожелала видеться со своей дочерью, королевой Жанной, весьма красивой, но легкомысленной особой.

— Жениться?! — вскричал Ричард, когда ему на это намекнули. — Теперь не время толковать о женитьбе. Я ждал целых шесть месяцев; теперь леди может подождать столько же, коли понадобится. Мы покидаем этот проклятый остров дня через два. Вместе с моими друзьями и недругами я в битвах искрестил его вдоль и поперек не один раз, а целых два. Неужели же мне извести все свои войска только на то, чтобы бить христиан? Ещё немножко просижу без дела, так, пожалуй, матушка моя, поневоле войду в дружбу с турецким султаном против короля Филиппа. Привезите мне леди в Акру, и там я обвенчаюсь с ней.

— Нет, Ричард, нет! — воскликнула королева-мать. — Моё присутствие необходимо в Англии. Я не могу приехать.

— Так пусть с ней едет Жанна! — в свою очередь возразил король.

Хорошо зная своего сына, королева не пыталась настаивать. Она послала за Жанной и почти час провела с ней в тайной беседе.

— Никогда не оставляй сына моего, Жанна! — просила она, играя всё на этой струнке. — Ни в худе, ни в добре не отступайся от него! Будете ли вы друзьями, или нет, никогда не оставляй его!

— Никогда в жизни не оставлю, мадам! — отвечала Жанна и прикусила губы, чтоб не вырвалась у неё нечаянно та мысль, которой она была полна. Но глаза у королевы-матери были не из зорких.

— Молись за него! — прибавила она.

— Я ежечасно молюсь, мадам, — отвечала Жанна. Королева поцеловала её в обе щеки, и они ласково простились.

Аббат Мил'o пишет:

"Мы сели на корабль и поехали на юго-юго-восток, как только весенний воздух, дохнув теплом на землю, подернул зыбью глубину морскую, и она заплескалась так обворожительно, что и на ум не могло прийти, какое предательство таилось внизу. Это было во время Пятидесятницы. Обе королевы (если можно так выразиться, ибо одна-то уже побывала в королевах, а другая ещё надеялась на этот титул), Жанна и Беранжера, отплыли в море на большом корабле, по-ихнему — на дромонде, сделанном из крупного строевого леса, с целой стаей парусов. С ними вместе, не по своей просьбе, а по просьбе мадам Беранжеры, поехала и графиня Жанна. Король сам посадил её на корабль и за руку ввёл в парадный шатер на корме.

— Мадам! — сказал он, обращаясь к своей нареченной. — Я привел вам товарища, которого вы сами себе пожелали. Относитесь к ней, как относились бы вы ко мне самому: если у меня есть на земле друг, так это — она!

— О, государь! — сказала Беранжера. — Я уже познакомилась с этой дамой. Ей нечего меня бояться.

Королева Жанна не сказала ничего: она боялась брата.

Итак, мадам Жанна приложилась к руке обеих королев, смиренно опустившись перед каждой на колени. И, насколько мне известно, верой и правдой служила она им во всех превратностях пути, когда все женщины, да и все мужчины, страшно страдали от морской болезни.

Пройдя Фарос в благоприятную погоду и держась с подветренной стороны горы Джибелло и пустынного берега Калабрии (как и подобало), мы выступили в прямой путь по неизмеримой пустыне вод.

Ни справа, ни слева не было ни признака земли, зато небо плотно прикасалось к краям морского пространства, как стеклянный колпак ко лбу человека. Никуда нельзя было укрыться от солнца, негде спрятаться от пытливых звезд. Пронырливо дул ветер, и воды дрожали под ним, а когда он хлестал их, они громоздились целыми башнями, грозившими гибелью. Снасти хлестались, крепкие бока судна трещали. Как чересчур навьюченное животное, ревел корабль, перекатываясь из одной водной ложбины в другую, взбираясь на валы без передышки. Так промучились мы много-много дней — полчище очумелых людей, обыкновенно таких ловких, теперь же бессильных под ярмом бессловесного тирана — неба. Где же могли мы искать защиты?

Все обращали взоры к королю Ричарду, днем не сводя глаз с его королевского знамени, ночью — с большой восковой свечи, которая неугасимо горела у него в фонаре. Его приказания гремели по морю, от судна к судну, на протяжении целых двух или более миль. Если случалось, что какой-либо корабль поотстанет или собьется в сторону, мы останавливались и поджидали его. Но частенько, провозившись целый день напрасно, мы узнавали, что море взяло дань целым грузом наших бедных душ, и шли дальше. Галеры почти соприкасались с дромондами и, огибая их как бы полумесяцем, подталкивали вперед. Мы все глядели, как светоч нашего короля двигался то быстро, то тихо, то вверх, то вниз по валам, неутомимо стремясь вперед по ночной пелене; мы вспоминали Бога израильтян, который (для них, как и для нас) сиял ночью огненным столбом, а днем превращался в высокое облако. Эта хлопотливая светлая точка изображала собой неутомимый дух короля, который пекся обо всех этих своих детях, руководил полчищами Господними.

Наконец, бурями пригнало нас к острову Криту, где некогда обитал царь Минос, а жена его умерла от чрезмерных наслаждений. И опять, но ещё более злополучно, были мы сбиты с пути: бури погнали нас к негостеприимным берегам Родоса, где соленый ветер не дает ни одному деревцу расти, не дает ни одному кораблю стать на якорь, и где нет никакого убежища от ярости моря. В этом злополучном месте не было ни малейшего признака земли: виднелась лишь длинная полоса прибоя, разбивавшегося о скалистый берег, а перед ней — туманная завеса брызг и взбитого песку, обломки потонувших судов, да бесчисленные стаи пугливых птиц. Не сюда лежал наш путь, а между тем, не будь знамения Промысла, мы все погибли бы здесь, как гибнет множество людей, вдруг лишившихся цели, Христовых Тайн и сносного ложа. Широко разбросало море нашу флотилию: ни одному кораблю не видно было своего соседа. Мы взывали к королю, к Спасителю, к Отцу нашему Небесному. Но бездна вторила бездне, а мольбы стольких христиан, по-видимому, мало способствовали изменению вековечных предначертаний Творца.

Но вот один из нас, словцо вдохновленный, влез на самую верхушку мачты, держа в зубах частичку Честного Креста в серебряном сердечке, и громогласно возопил диким волнам:

— Господи! Спаси нас! Погибаем! — так в старину, говорят, делали святые люди.

На такую очевидную и столь резко возвещенную истину тотчас последовал ответ, который хотя и не вполне соответствовал нашим желаниям, но всё же (без сомнения) смягчил наши беды. Ветер повернул с севера; и, хотя ничуть не уменьшилась его сила, он всё-таки избавил нас от опасности попасть на зубы утесов. Под распущенными парусами, не нуждаясь в веслах, понеслись мы теперь к югу. Ещё засветло мы могли различить большой гористый обнаженный берег, выступавший над нагроможденными валами, и поняли, что это — остров Кипр. Наконец, с западной стороны этого мрачного прибрежья, мы бросили якорь в небольшой пристани, и всю ночь нас кидало из стороны в сторону. На следующий день, в лучшую погоду, подняв паруса, мы вошли в удобную бухту, защищенную толстыми стенами, молом и двумя маяками: то был город Лимазоль. На моей галере нашелся человек, затянувший Lauda Sion (Хвала Сиону), — гимн, который прежде пели как Adhoesit pavimento.

Он воспел, как только издали завидели его усталые глаза кучки крыш белого города, дремавшего бездымно на утренней заре".

Надеюсь, что покуда Мил'o ещё не успел утомить читателя. Что же касается моря, вы можете положиться на него, как на человека, действительно испытавшего все ужасы, которые он описывает. Но на Кипре — совсем другое дело. Война увлекает его, вызывает в нем разглагольствования, классические изречения, даже гекзаметры с удивительно вольными размерами. Каждый взмах руки его героя кажется ему важным фактом. Оно, конечно, так, но только не идет к той летописи, где кипрские деяния странствующего короля стушевываются перед его другими прекрасными и скверными подвигами. Позвольте мне на время положить на полку моего Мил'o и говорить сокращенно.

Итак, скажу я вам, что император Кипра, именем Исаак, был тощий человек с выдающимися скулами. Из греков грек, он придавал мало цены тому, что было у него за глазами, именно потому, что не видел. Когда глашатаи явились в Никозию объявить о прибытии короля Ричарда, Исаак только пожевал губами.

— Брр! — вымолвил он. — Я здесь император. Какое мне дело до ваших королей?

Но Ричард показал ему, что с одним из них, по крайней мере, ему будет много дела: он осадил Лимазоль и загнал полчища грека в равнину близ Никозии.