Чтение онлайн

— Разве вы знаете моего господина? — спросила она.

Старик взял её за руку.

— Весьма немного есть людей на свете, — сказал он, — про которых я не знал бы чего-нибудь. Говорю тебе: есть предел власти Мелека. Не может человек своенравно говорить Да или Нет без того, чтобы за это когда-нибудь не поплатиться. С той, как и с другой стороны, долг всё растет. Его дело — с кем столкнуться: с теми ли, к кому он сперва благоволит, или с теми, кого он отвергает. Обыкновенно первых труднее удовлетворить, чем последних. Поэтому пусть он остерегается своего брата.

Жанна прильнула к нему, умоляя его и взглядом, и устами.

— О, господин! — сказала она, и губы её задрожали. — Если я хоть что-нибудь значу для вас, скажите мне, когда королю Ричарду будет угрожать опасность — тогда я должна буду покинуть вас.

— Будь, что будет, — проговорил её повелитель. — Но я сообщу тебе всё, что найду нужным для тебя; и этим ты должна удовлетвориться.

Красота Жанны, ещё возвеличенная роскошным нарядом, который ей нравился, а также и её телесным благосостоянием, была, конечно, замечательна, а скромность — ещё больше, но сердце было самым великим её достоинством. Она опять подняла взор к моргающим глазам своего повелителя и несколько секунд твердо смотрела в них, обдумывая его слова. Затем она опустила глазки и проговорила:

— Конечно, я останусь у вас до тех пор, пока не будет угрожать моему господину прямая опасность; здешний воздух полезен моему малютке.

— Он для всего полезен, — заметил Старец. — Особенно он полезен для тебя, о мой источник неиссякаемых наслаждений. И я уж позабочусь, чтобы этим воздухом питались розы у тебя на щечках, о моё прекрасное дитя!

Жанна сложила руки и пробормотала:

— Вы сделаете, как вам будет угодно, о, господин мой! Я не сомневаюсь.

— Будь в этом уверена, дорогое, милое дитя! — сказал Старец и отослал её обратно в гарем.

«Старайтесь хорошенько заглядывать в мозги вашего господина, когда ему везет: если счастье тянется, он не спешит расходовать свои силы; но по этой-то причине он тем опаснее в несчастии, накопив себе капитал. Этим я хочу сказать, что анжуйский бес, весь обратившийся в драчуна за последние годы короля Ричарда, нашел в нем для себя вполне благоприятную обитель».

При всех своих правах на рассуждения, почтенный аббат Мил'o из Пуатье мог бы высказать свою мысль гораздо проще — тем более, что она проста и верна.

Ричард был покинут своими союзниками. Он вдруг остановился среди своих высших стремлений, когда был уже за день пути от храма Господня и в то же время так же далеко от него, как от своего замка Шинона. Его грызла лихорадка. На его совести тяготели и смерть многих, и утрата цели, и всеобщий ропот, и зависть, и упреки. А он всё прокладывал себе путь через угрюмые пространства топкой грязи прямо к Аскалону. Он осадил его, взял приступом, выгнал из него неприятеля и снова водворился в нем. Оттуда, вдруг бросившись на юг, он напал врасплох на Дарум и предал мечу весь его гарнизон. Этим он перерезал надвое войска Саладина и всадил такой клин в тело его империи, что и её оба легкие очутились в его полном распоряжении. Наступило, по-видимому, самое удобное время для переговоров. Саладин послал из Иерусалима своего брата с соколами в подарок. Ричард, засевший в Даруме во всеоружии, принял его радушно. Ещё была надежда, что для Господа Бога можно будет добыть договором то, чего не удалось взять мечом.

Но тут-то и стали прилетать дурные вести, как бы издеваясь над величием людским. Вернувшись в Акру, французы услыхали про замыслы и участь маркиза Монферрата. Такие милые дела произвели переполох среди союзников. Герцог Бургундский обвинял Саладина в убийстве маркиза. Сен-Поль громко кричал, что это — дело рук короля Ричарда; а смерть герцога, подоспевшая в самую пору, оставила его одного в поле. Он старался воспользоваться всем, что только было возможно: написал императору, написал королю Филиппу и своему родственнику эрцгерцогу австрийскому, который тем временем уже был дома. Он всех и каждого оповещал о последнем гнусном поступке рыжего анжуйца. Он даже послал письмо к самому Ричарду, открыто обвиняя его в преступлении. Ричард посмеялся над ним, но всё-таки прервал переговоры с Саладином, пока ему не удастся доказать, что Сен-Поль — большой лгун, каким он знал его всегда.

Между тем опять всплыл на поверхность вопрос о короне Иерусалимской. Граф Шампанский сел на корабль и приплыл в Дарум выпросить её для себя у Ричарда. Он также привез ему известие, что герцог Бургундский скончался от удара.

— Кажется, Бог всё ещё хоть немножко на моей стороне, — сказал Ричард. — Угарная свеча погасла! Но следующие слова показали, что он ошибся.

— Прекрасный государь мой! — проговорил граф Генрих. — Мне грустно, что я должен сообщить вам ещё кое-что: перед отъездом из Акры я виделся с аббатом Мил'o.

По лицу Ричарда пробежали серые тени.

— О, продолжайте, братец! — прохрипел он. Молодой человек запнулся.

— Прекраснейший мой государь! Господь поражает нас в разные места и всегда находит прорехи в нашей броне.

— Ну, говорите дальше! — торопил Ричард, присмиревши.

— Дорогой мой государь, братец! Аббат Мил'o уехал из Акры за три недели перед смертью маркиза. С ним вместе уехала и мадам Жанна, но он вернулся без неё. Вот всё, что мне известно; но это не всё, что известно аббату.

Услышав имя Жанны, король начал быстро дышать, как это делаем мы все, когда нас больно поразит неожиданный удар. Затем он слушал, не подавая признака волнения, и под конец спросил;

— Где Мил'o?

— Он в Акре, государь, — отвечал граф. — И сидит в тюрьме.

— Кто заключил его туда?

— Я сам, государь.

— Вы поступили неправильно, граф. Отправляйтесь обратно в Акру и привезите его ко мне.

Шампанец уехал.

Как вам известно, от большого волнения Ричард терял способность говорить: глубоко проникал удар ему в душу, и там горе застывало. Более, чем когда-либо, в таких случаях он не признавал ничьих советов, кроме своих собственных, а они были хуже всех на свете. Ещё счастье аббата Мил'o, что он был в заточении. Теперь вы поймете, почему он выкрутил то изречение, с которого начинается эта глава.

После того как на лице Ричарда мелькнула тень от острой боли, он заглушил свое горе пороками. Говорить так грубо, как он говорил под конец с графом, можно было только с лакеем. Зная его нрав, Генрих Шампанский ушел от него в ту же минуту, как заслышал эти слова. А король Ричард сел к столу да и просидел три часа, не шелохнувшись. Он был буквально недвижим, сидел прямо; а на лицо его легли сероватые тени, только на скулах оно побелело. Его рука, также побелевшая на сгибах, крепко держалась за край стола; глаза, не моргая, смотрели на входную дверь. Люди входили и уходили, опускались перед ним на колени и докладывали, что им было нужно. Затем, встретив его окаменелый взор, откланивались и тихо пятились назад.

Если король думал о чем-нибудь, это никому не было известно; если он что-либо чувствовал, никто не осмеливался прикоснуться к его больному месту. Может быть, эта книга хоть слегка обрисовала вам, чем была для него Жанна. Прибавлю только, что с первого же намека король знал, для чего она ушла с аббатом Мил'o и почему отправила его обратно одного.

Королева знала, потому что Жанна сказала ей; а он знал, ничего не слыхав. Да, она ушла, чтоб спасти его от себя самой! Она опасалась его, потому что чересчур любила, а её красота распаляла его страсть; и вот, не решаясь искалечить свою красоту, она стремилась скрыть её подальше от него. Более высокой любви быть не может. Если б он только подумал об этом, сердце его смягчилось бы. Но он не думал об этом; он знал наверно.