Чтение онлайн

Решение ехать в Москву, чтобы стать пианистом, было принято неожиданно и без колебаний.

О Генрихе Нейгаузе как о выдающемся музыканте и педагоге много говорилось в Одессе. Однажды Рихтер увидел его случайно. Нейгауз был похож на отца. И стало ясно: это судьба! Учиться следовало только в классе Нейгауза.

На поездку денег не хватало. Помогли знакомые, и в их числе – доктор Филатов, сына которого учил тогда Теофил Данилович. И вот день отъезда настал.

И вот – он в вагоне. Он стоит у открытого окна, а внизу родители и несколько знакомых. Все как-то слишком оживлены и говорят наперебой случайное и ненужное.

Кто не знает этих последних минут… Слышишь, не вслушиваясь, и видишь, не всматриваясь, а думаешь сразу о многом и, в сущности, ни о чем.

Он сейчас вдруг заметил: отец выглядел усталым и совсем нездоровым, а мать, как всегда, была моложавой, оживленной и красивой, но ему почему-то показалось, что они разобщены и одиноки каждый по-своему…

Однако с этой минуты все уходило в прошлое. Его комната, клавиры, рояль, их старый певучий рояль с медалями на крышке, образы детства, игры и неопределенные мечты.

Свет пультов оперного оркестра, песчаная дорога в сосновом бору – все это оказалось вдруг на перевернутой странице его биографии. А на новой еще не появилось ничего, она пока еще была просто бумагой…

Завтра будет Киев. Послезавтра – Москва. Он, как казалось, легко отодвинул прошлое. Теперь он хотел одного: новой жизни в столице, где его многое интересовало, но более всего – его будущий учитель, этот худощавый музыкант, элегантный и немного насмешливый и уже почему-то близкий ему, хотя они и не были пока знакомы.

А под окном все говорили что-то. Он же согласно кивал, рассеянно улыбался.

Но вот закончилась посадка. Проводник поднялся на ступеньку и, держась за поручень, смотрел вперед на семафор у самого паровоза.

Пошла последняя минута. И вдруг все, что он видел в окне, тихо двинулось влево. Рама окна стала надвигаться на провожающих. Он подался вперед, чтобы смотреть еще. А перрон, словно гигантский плот, медленно плыл в жарком мареве мимо. Скамейки, урны, горячий асфальт, следы женских каблуков и втоптанные вишневые косточки, мусор, шелуха от семечек. Он постоял, а когда мимо пошли пакгаузы, вздохнул и занял свое место.

Вагон, душно. Через полчаса соседи зашуршали засаленными пакетами. Он поднялся и вышел. В тамбуре качало. За дверью поднимались и опускались провода. Колеса стучали на стыках.

Потянулось дорожное время, которое всегда вычитают из жизни. Вдали разворачивалась степь, а прямо перед ним все мелькало. Он успевал выхватить то километровый столб, то шлагбаум с подводой, то грязный грузовик, качавшийся на ухабах проселка в облаке пыли. Все это стремглав улетело назад. Идти в вагон не хотелось. Он открыл дверь. Дул теплый ветер, пахло полынью и каменным углем.

А поезд уходил все дальше и дальше в степи, все дальше и дальше на север…

Итак, Рихтер впервые приехал в Москву летом 1937 года. Вот какой он увидел ее тогда.

Из воспоминаний Святослава Рихтера:

«Москва – город контрастов, где все приживается. Чужеродное становится своим. Прекрасное соседствует с уродливым, дома одного стиля с домами другого, подчас противоположного, и все это органично сочетается. В этом как раз вся прелесть Москвы. Так было…»

Более суток езды на север, а ничуть не прохладнее. Правда, жара здесь была другая. Она была трудная. Здесь было душно и давило под воротником. Он вышел на привокзальную площадь и, вдыхая запах бензина, пошел к знакомым своего отца. Надо было устраиваться. Его сразу поразила ширина улиц, количество машин и людей. Ему казалось, что все здесь что-то празднуют, что вот-вот появится демонстрация. Но это только казалось. Был обычный день. Просто столица жила теперь так.

В подъезде старого дома прохладно. Попахивало кошками, кухней… Он поднялся на второй этаж, позвонил и представился. Встретили его как будто радушно. День прошел в разговорах оживленных, но пустых. (Этого требовали правила приличия.) А вечером он был в театре на пьесе Тренева «Любовь Яровая»…

Первые дни он осматривался. Вот – самый центр. Он только что перестроен. Новая гостиница «Москва», Манежная площадь, Александровский сад. Слева – Кремль. Справа – жилой дом: коринфские колонны между широких, почти фабричных окон. Он тесно встал здесь, растолкав своих почтенных соседей – гостиницу «Националь» и совсем старый, прекрасный казаковский университет, помнящий еще времена Хераскова и Сумарокова. А за спиной серая громада – здание Госплана. Это уже что-то азиатское, похожее на дворцы Лхасы. Несмотря на множество окон, у здания нет взгляда, и оно смотрит на мир только своей кокардой – каменным гербом Советского Союза, поднятым к самым облакам.

Почти игрушечным кажется рядом Дом Союзов, бывший еще недавно Дворянским Собранием. Этот особняк всегда олицетворял блеск и славу города. В его Колонном зале бывал на балах Пушкин, играл Лист, дирижировал Берлиоз, а позже давали свои концерты Рахманинов и Скрябин, но в последние двадцать лет здесь все смешалось.

Наряду с прославленными артистами здесь стали выступать народные хоры и участники самодеятельности. Здесь прощались с умершими вождями и устраивались новогодние елки. Здесь проходили шахматные матчи и комсомольские собрания, профсоюзные съезды и показательные суды над теми, кого считали тайными врагами. Здесь теперь встречались овациями не только артисты, но и смертные приговоры, выносимые кем-то от лица всего народа.

Вот так пестро и бурно зажил в последнее время этот старинный дом.

Поодаль, за университетом, громоздились бетонные коробки крупнейшей в России библиотеки, которой, конечно, сразу же дали имя Ленина. Она теперь соперничала с Домом Пашкова (бывшим Румянцевским музеем), поставленным здесь в восемнадцатом веке масоном Баженовым.

А там, уж совсем вдали, виднелся только что законченный Крымский мост.

По улицам катили открытые машины, двухэтажные троллейбусы, звонили трамваи. Но не этим была примечательна столица в тридцать седьмом году. Подлинную славу ее составляла первая очередь метро, связавшая с центром две окраины, два лучших столичных парка – Сокольники и Парк культуры имени Горького (по-старому – Нескучный сад).

За последние двадцать лет появился невиданный доселе тип людей, особенно заметный в больших городах. Этот тип соединил в себе показной оптимизм и подозрительность, полную невосприимчивость к культуре и ненависть к ее носителям как к классовым врагам. Этот тип воспитывался и поддерживался государством. Из него создавалась элита нового общества. Здесь процветало доносительство и ревностное, добровольное сотрудничество с секретными службами всех уровней. Это были глаза и уши новой власти.

В столице господствовал самоуверенный дурманящий дух. Из уличных репродукторов гремели марши. Кругом цвели ситцевые платья, зеленели гимнастерки, мелькали парусиновые, беленные зубным порошком туфли, сверкали нагрудные значки, похожие на ордена. Город был залит потоками газированной воды, продававшейся с тележек, – липкие колбы с сиропом, осы и шипящий никель кранов. Город был завален дешевым мороженым – общедоступной радостью распаренной и взвинченной толпы.