Чтение онлайн

В открытых шкафах в алфавитном порядке были разложены тысячи греческих и римских сочинений. На шкафах поблескивали таблички с буквами: «Кси» – Ксенофонт, Ксенофан, «Каппа» – Карнеад, Каллимах Киренский, L – Ливий, Лукреций, V – Вергилий и т.д. Тысячи, десятки тысяч свитков – побогаче и подешевле, папирусные и пергаментные, с полированными обрезами и без – громоздились по стенам до потолка.

Давно не попадал я в блистательное общество миллионов букв – любящих и молящихся, страдающих и негодующих, буйствующих и сражающихся!

Опрятный мужчина моих лет в вызывающе полосатой красно-желтой тунике обслуживал двух покупателей. Это, я думаю, был сам Парис.

Еще один посетитель лавки сидел у окна спиной ко входу и был явлен мне одною лишь плешью, покрытой старческими пятнами. Перед ним стояла машина для чтения, в которую был заправлен пурпурный пергаментный свиток с удивительно яркими картинками, детали которых я, конечно, разглядеть не мог.

Покупатели, с которыми общался Парис – на вид два прихлебателя при скоробогатом откупщике средней руки – хотели приобрести «что-то новенькое, читабельное, и для сердца, и для ума». Уверен, книгу они выбирали на подарок – такие гуси обычно грамоту забывают за ненадобностью. Годам к двадцати пяти.

Рядом с Парисом на прилавке лежали отвергнутые покупателями варианты. Согласно ярлыкам на свитках, это были: Аристид с «Милетскими рассказами» (та еще новинка) и три других грека (действительно «новенькие», раз мне их имена ни о чем не говорили) – все это в латинских переводах.

Так совпало, что, когда я только принялся соображать под каким предлогом проторчать здесь, в сухости и ученом уюте, подольше, Париса осенило:

– Друзья мои! Как же я мог забыть?! Совсем недавно, в канун нового года, Отец Отечества даровал нам книгу! В ней и полезное, и приятное, и серьез, и смешинка!

«Отец Отечества? Цезарь, в смысле? Гай Октавий? – мои глаза в панике бежали по полкам. – Какую еще книгу?!»

С этими словами Парис исчез в подсобной комнате и, возвратившись, выложил на прилавок нечто роскошное. В ларец из кипарисового дерева была врезана гемма с профилем молодого Августа. Ларец, повинуясь ловким пальцам Париса, распахнулся, явив тесную компанию разноцветных свитков. И мало того, что каждая книга сочинения была написана на материале своего особого цвета, так еще и чернила, как оказалось, были где золотыми, где серебряными, где красными, а где голубыми.

Ослепленные книжной красотой, покупатели тихо ахнули.

– Сочинение именуется «О моей жизни», – торжественно провозгласил Парис. – Написано Цезарем Августом на основании собственного опыта. Снабжено превосходными иллюстрациями, историческими примерами, подлинными случаями из жизни и пересыпано остроумными эпиграммами. Вот послушайте, например:

(Я против своей воли поморщился.)

– Мнэээ… – промычал в сомнении первый покупатель.

– Но если… – проблеял другой.

– Так вы не нуждаетесь в сочинении нашего Цезаря Августа? По-вашему, в нем нет ничего такого, что было бы интересно римскому гражданину? – Парис грозно свел брови.

Расчет был верный.

– Нет-нет, берем! Конечно! Чудесный выбор!

– Прекрасный подарок! Спасибо за добрый совет!

Облегчив кошельки, забавная пара поспешно ретировалась, получив от Париса на прощание дюжину любезных улыбок и дармовой кусок парусины для предохранения кипарисового ларца от дождя.

– А тебе чего угодно? – полюбопытствовал хозяин, возвратившись от двери.

– Скажи… У тебя Рабирий есть?

– Ну а как же?! Вот, изволь: «Акций» в пяти книгах. Будешь брать?

– Нет, погоди. А кроме «Акция»?

– А тебе так уж нравится Рабирий?

– А что же? По-моему, из ваших, из римлян, – заявил я, честно отыгрывая роль грека, – он лучший поэт.

– Поэт? – раздалось у меня за спиной. Вопрос я, разумеется, отнес на счет Рабирия.

– Да, конечно, а кто же еще?!

– Тот самый поэт?

Сухой, шелестящий голос показался мне знакомым. Я обернулся. Со мной разговаривал старик. Только теперь он не сидел, а стоял посреди лавки с видом одновременно изумленным, обескураженным и, я бы сказал, сердитым.

– Я где-то тебя видел?

– Ты где-то меня видел, – подтвердил он. – Но не это главное.

Тут я краем глаза зацепился за какое-то несообразное движение в ближайшем зеркале. Приглядевшись, я обмер.

Зеркало отражало и меня, и старика. Но только я, согласно зеркалу, стоял у прилавка и что-то объяснял Парису, а старик по-прежнему сидел в кресле и читал свой пергамент. Сейчас он как раз провернул ручку машины для чтения, отматывая очередные столбцы текста.

Перехватив мой взгляд, старик улыбнулся – малоприятно, одной стороной рта.

– Вот именно. Главное – это.

– Что… происходит?

– Не важно. Немедленно зажмурься, отвернись и попрощайся с Парисом. Я буду ждать тебя в своем паланкине.

И лишь в тот миг я наконец сообразил, кого вижу перед собой. Из моего горла вырвался жалкий сдавленный звук, я хотел что-то сказать, но мой собеседник меня опередил:

– У меня хорошая память. Мы говорили с тобой – там, на вилле «Секунда». Я хотел бы закончить разговор… Всегда заканчиваю разговоры.

4. Я помню оторопь от первого столкновения с греческим языком: козявки, а не буквы, голубиное воркование, а не речь. Десяти тысяч лет не хватит, чтобы научиться извлекать крупицы смысла из вакхического кривлянья чужих знаков!

Оказалось: и года достаточно, чтобы овладеть греческим уверенно, на зависть сверстникам.

Что-то похожее случилось и в тот день.

Встреча со стариком меня ошеломила. Что я бормотал Парису на прощание, как шагал к паланкину, как занял место – не помню.

Но внутри паланкина – широкого, основательного, рассчитанного на двух взрослых людей – я быстро пришел в себя. И, сам не ожидая от себя подобной наглости, отважился сразу же заговорить о главном. Том самом главном, узнать которое я даже и не надеялся, смирившись еще на пути в ссылку с тем, что судьба моя и обезображена, и украшена высокой тайной. «Если она мне и откроется, то разве что за смертной чертой», – так думал я.

– Цезарь выслал меня прочь из Италии почти сразу после того, как мы с тобой поговорили о Горации.