Чтение онлайн

Веспуччи узнал бы и некоторые из старых обычаев. Многие аборигены до сих пор проводят полжизни на пляже практически безо всякой одежды. В определенный период года они оставляют все прочие занятия и без оглядки предаются песням и танцам под звуки барабанов, вот только теперь они одеты в странные костюмы и в их движениях присутствует некий намек на хореографию. А их хижины на склоне холма построены теперь не из соломы, а из дерева и кирпича. Если бы Веспуччи сошел с корабля и прошелся по улицам, он оказался бы в древнем и вместе с тем современном городе, гостеприимном и равнодушном, сдержанном и снисходительном к безрассудству, цивилизованном и варварском. Здесь, посреди этого смешения противоположностей, он ощутил бы острее, чем где бы то ни было, будто он очутился в раю и в аду одновременно. И он был бы поражен, хотя даже логово самых свирепых пиратов его не испугало бы.

Если проследить историю Рио, то за 500 лет город успел побывать в роли: Эдема, о котором мечтали утописты, неудавшейся Антарктической Франции, пристанища для пиратов и корсаров, рынка сбыта золота и рабов, крупнейшей столицы европейской метрополии и опереточного королевского двора, родины знаменитого карнавала, и во все времена — когда втайне, когда открыто — своего рода сексуальной Мекки. Здесь привыкли во все времена с радостью давать приют любому: солдатам, миссионерам, жертвам расовых гонений, политическим беженцам, религиозным бунтарям, иммигрантам отовсюду и даже спасающимся от правосудия. Рональд Биггс, Великий Грабитель Поездов, не первым задался вопросом: «А что, если мне бежать в Рио?» Задолго до него, в 1950-м, персонажу Алека Гиннесса из фильма Чарльза Крайтона «Банда с Лавендер-Хилл» пришла в голову та же мысль, — разница только в том, что Биггс сюда действительно приехал. Любопытно, что бразильцы, присвоив чьи-либо деньги, бегут совсем в других направлениях — в Майами или в Европу.

Рио радушно принимает любого и не задает вопросов. Этот город — полоска земли, уместившаяся между горными цепями и побережьем, вдоль которого почти на пятьдесят миль протянулись пляжи, — неизменно обещает солнце, хорошее настроение и свободу движений. И если не считать нечастых гроз, поражений футбольной команды «Фламенгу» (от которой все равно половина города приходит в радостное возбуждение) и некоторых других небольших местных неприятностей, свои обещания город всегда выполняет. Недавно, в 2003 году, журнал «Нью Сайентист» назвал его «самым дружелюбным городом мира». Просто для информации сообщу: «самым недружелюбным» оказался Нью-Йорк.

320 лет Рио являлся столицей Бразилии (если учитывать и период с 1640 по 1763 год, когда город делил сию почетную обязанность с Баией), до тех пор пока в 1960 году не основали Бразилиа, этот парк аттракционов, отданный на откуп политикам и дельцам. Все это время Рио служил еще и своего рода официальными воротами в страну и главным ее символом. Чтобы понять, в какой стране он находится, иностранцу хватало одного лишь взгляда на Сахарную голову, бульвары вдоль пляжей Копакабаны, статую Спасителя или стадион «Маракана». И ничего не изменилось, когда Рио-де-Жанейро перестал быть столицей: он так и остался городом, который первым приходит на ум при слове «Бразилия».

В этом есть хорошие и плохие стороны. География — не самый любимый предмет человечества, и поэтому жители любой страны склонны полагать, что все происходящее на 3,3 квадратных мили площади Бразилии случается именно здесь. В Амазонии загорается лес — и все думают, что здесь замешан кто-то из Рио, и никто не обязан знать, что Рио от Манауса дальше, чем Лиссабон от Москвы. По той же причине многие считают, что кариокам приходится средь бела дня сходиться в неравной схватке с аллигаторами или что в квартиры к ним пробираются змеи и обвиваются вокруг ног милых пожилых леди, вяжущих свой чулок. Конечно, ничего подобного здесь не случается, но утешительно думать, что в более потаенных, соблазнительных уголках города, вроде Хорто, Гавеа, Урка или Косме Вельо, что вплотную подходят к лесу, где полно домов с верандами и задними дворами, все еще можно увидеть стайки обезьянок, качающихся на проводах в полуметре от окон или пристающих к местным жителям. Это, должно быть, пра-пра-пра-правнуки тех обезьян, которых поймал Чарльз Дарвин, прибывший в город в 1832 году на корабле «Бигль», и которые натолкнули его на революционные теории о происхождении видов. Рио нередко навещают и морские выдры, дельфины и пингвины, а на днях пару капибар видели в лагуне Родригу ди Фрейташ, между катамаранами и парусными лодками. Но самым примечательным посетителем за последнее время была полутораметровая черепаха весом под триста килограммов, отложившая тридцать восемь яиц на пляже Макумба. Насколько нам известно, куда бы ни мигрировали черепахи, они возвращаются на родной пляж, чтобы отложить яйца, а значит, в двадцать первом веке перед нами предстала настоящая черепаха-кариока, уважающая традиции.

Сколько бы люди ни старались уничтожить Рио за все века его существования, город сопротивлялся нападкам истории, повергшим в прах другие города. Среди великих городов современности Рио, один из немногих, можно узнать на картах и гравюрах семнадцатого столетия — и на них же вы увидите горы, сливающиеся в ту же неизменную линию горизонта, знакомую каждому кариоке. В таких изображениях нет недостатка, хотя многие оригиналы находятся в музеях и частных коллекциях Европы. С самых ранних дней его существования Рио посещали английские, французские и немецкие художники, которых поражала мощь природного обрамления этого драгоценного камня и приводила в восторг возможность изобразить его сверху, взобравшись на вершину горы. Позже эстафету подхватили фотографы. Рио оказался первым в мире городом, сфотографированным с воздуха — в 1840 году, почти за семьдесят лет до того, как Сантос-Дюмон изобрел свои летательные аппараты. Погрузив оборудование на мулов и взобравшись на гору вроде Корковадо в парке Тижука, можно было вести съемку с высоты более шестисот метров — выше, чем залетали первые аэропланы. Издано бесконечное множество книг с такими фотографиями.

Именно этот огромный архив и спас город. Хотя с колониальных времен были снесены многие и многие тысячи домов, целые районы выброшены в море, а очертания залива значительно изменились, прошлое до сих пор присутствует на каждой улице. Даже торговых центров в Рио меньше, чем церквей в стиле барокко, а число французских фонтанов и статуй, отлитых в Валь д’Осне, намного превосходит количество общественных туалетов, и, по правде говоря, здесь больше французской скульптуры, чем в любом другом городе мира — за исключением Парижа, конечно.

Но поскольку Рио находится в Бразилии, стране, где богатые немыслимо богаты, а бедные ужасающе бедны, и большинство относится ко второму лагерю, город всегда отражал неравенство. Однако, несмотря ни на что, именно этот город лучше всего умел справляться с подобным неравенством, по крайней мере до недавнего времени. Здесь вот уже много столетий подряд богатые и бедные умудряются сносно ладить между собой, посещая одни и те же места — пляжи, футбольные стадионы, бары, школы самбы и карнавальные клубы; нет никого более демократичного и менее склонного к расовым распрям, чем кариоки.

А еще они привыкли к опасности больше, чем кто бы то ни было. В восемнадцатом веке, как писала историк Мария Фернанда Бикальо в книге «А cidade е о Imp'erio» («Город и империя»), Рио уже жил в состоянии постоянной боевой готовности. По ночам улицы оказывались во власти людей в плащах, вооруженных ножами и кинжалами. Их заполняли разбойники, убийцы, бродяги, попрошайки, цыгане, рабы в бегах или постигающие искусство капоэйры, и все до одного с самыми худшими намерениями. И потому вряд ли удивительно, что даже в самые лунные ночи светская жизнь в колонии замирала. Контрабанда была привычной частью повседневной жизни, освободившиеся от груза и незаконных пассажиров корабли оставляли на милость прилива, и все это с попустительства полиции. А ведь были еще и внешние угрозы. Золото, текущее рекой из Минае Жерайш, проходило через Рио, отчего город превращался в сладкую мечту любого пирата, а потому вероятность, что город захватят, существовала постоянно. Случилось это в действительности только дважды, в 1710 и 1711 годах, но даже если пираты не появлялись, сплетники распространяли слухи, а затем обирали брошенные дома. Мало-помалу кариоки вплели эти опасности в свой стиль жизни и научились отличать настоящую угрозу от вымышленной. В девятнадцатом и двадцатом столетиях они обрели необходимое здравомыслие, которому могли бы позавидовать такие жестокие города, как Чикаго или Нью-Йорк.

Позже этому здравому смыслу пришлось пройти испытание той же чумой, что свирепствовала повсюду: наркотиками и преступлениями, с ними связанными. Крутые, а временами почти отвесные холмы морро, формирующие уникальную топографию города и вдохновлявшие сочинителей самбы, оккупировали банды наркоторговцев, и на каменистых склонах стали вспыхивать схватки между преступниками и полицией или между самими бандами, превращая в ад жизнь честных и бедных обитателей. Каждая фавела — своего рода цитадель (касба), только лишенная очарования тайного пристанища разбойника Пепе ле Моко: у местных бандитов элегантности не было ни на грош. Время от времени одного из них объявляют большим боссом организованной преступности, и пресса посвящает его деяниям заголовки (довольно странно, но только в Рио бандит может стать знаменитостью). Когда его ловят в собственной норе и, как ему и положено, отправляют в тюрьму, мы обнаруживаем, что это — жирный детина в вытертых бермудах и без рубашки, с огромным брюхом (появлению брюха очень способствуют пиццы, которые ему ежедневно передают с воли). Неужели кто-то верит, что подобный тип в состоянии «организовать» преступность? Вероятнее всего, эту роль играют мозговые центры вроде профессора Мориарти или доктора Мабузе — люди в блейзерах и шейных платках, контролирующие потоки и отмывание денег, поставки и распространение наркотиков, закупки оружия и подкуп чиновников из своих трехуровневых пентхаусов в самой шикарной части города. В странах вроде Соединенных Штатов с такими вещами разбираются на федеральном уровне. В Бразилии до очень недавнего времени каждый штат должен был заботиться о себе сам.

В Рио не производят оружие, не очищают кокаин, и ни на одной клумбе в его садах не растет марихуана. Но все это свободно перетекает через границы, создавая целые состояния, которые тратятся на полировку и смазку арсенала, достойного настоящей армии, и на взятки полиции, адвокатам, судьям и политикам. Попавших в тюрьму простых пехотинцев этой наркоармии помещают в камеры «повышенной безопасности», где к их услугам мобильные телефоны, Интернет, радио, кабельное телевидение, газеты, журналы, микроволновая печь, кондиционер, шампанское в мини-баре, «приватные» посетительницы и юридические услуги, которым позавидовала бы любая большая компания (в 2002 году был случай, когда в один и тот же день заключенного посетили семь различных юристов). Со всеми удобствами и в полной безопасности арестанты успешно продолжают вести дела из камеры, продавая большие партии наркотиков, наблюдая со стороны за проведением операций и позволяя своим тюремщикам менять машины два раза в год. Существует даже мнение, что если такое явление, как «организованная» преступность, и существует, то организаторов надо искать в рядах самой полиции. Хотя их самих это нисколько не защищает: уровень смертности среди полицейских Рио — один из самых высоких в мире, но и убивать им приходится нередко.